Чужая стезя - Михаил Тут

Метка отозвалась сухо и ровно, будто манометр, но ничего не сделала. Левая рука осталась чужой. Под ногтем серость не отступила. Пальцы не ожили. Даже боль от ожога не стала меньше или больше.

Внезапно, откуда ни возьмись, перед нами на снег тяжело сел ворон.

Чёрный, крупный, с мокрым блеском на перьях. Он прошёл боком, остановился и посмотрел на меня юзумным глазом.

Потом раздалось громкое хлопанье крыльев и рядом приземлился второй.

— Хугин? — тупо спросил я. – Мунин?

Микула медленно повернул ко мне голову.

— Ты сейчас с птицей говоришь?

— С двумя.

— Это еще хуже.

— Может, это вороны Одина.

— Кого?

— У варягов был… а может сейчас есть, такой бог. Один. У него два ворона. Их имена значат Мысль и Память. Хугин и Мунин.

Микула смотрел так, будто мор добрался до моей головы раньше, чем до руки.

— У вас там, откуда ты пришел, тоже богов много?

— У разных народов свои.

Леонтий тихо кашлянул, хотя кашлять ему было нечем.

— Бесы, — сказал он. — Все они бесы, кроме единственного истинного Господа. Просто бесы разной рогатости и полосатости.

— Один не бес.

— Бог один, — сказал Леонтий. — И он не Один.

Вороны закаркали разом. Карканье очень походило на смех.

- Один бог, - усмехнулся я. – И не один. Кстати, он чем то похож на Христа. Он тоже принес себя в жертву. Только не богу-отцу и не ради людей. Он принес себя в жертву самому себе, чтобы получить божественные силы и узнать божественные тайны. Как то так. Подробностей не помню, но он прибил себя копьем к Мировому древу, Иггдрассилю. И висел на нем девять дней. Или девять лет… Да пофиг, это было давно, далеко и не правда.

Один из воронов возмущенно каркнул и принялся долбить клювом снег. Второй к нему присоединился. Оказывается, они каким-то образом учуяли замёрзшую в нем полевку.

Вытащив трупик, разодрали его на две части и сожрали. Потом взлетели и унеслись не известно куда. На снеге остались лежать два чёрных пера.

Я наклонился.

— Не трогай, — сказал Микула.

— Почему?

— Потому что ты сам не знаешь, чьи они. Вдруг и правда вороны чужого бога?

Я поднял перья и сунул за пазуху, рядом с меткой, но не к самой коже.

— Вот и узнаем.

Микула покачал головой и пошёл дальше.

Я же на ходу продолжал свои эксперименты. Если на болезнь мои силы не действуют, нужно дойти до Перводрева до того, как она вновь захватит все тело. А чего? С балкой же в горящем доме получилось. И в бою я могу немного ускоряться, вставляя между двумя мгновениями еще одно, свое собственное. Поему не могу увеличить нашу скорость передвижения?

Лес слегка дёрнулся.

Не исчез и даже не размазался. Просто стволы стали отходить назад чуть быстрее, чем должны были. Снег под ногами скрипел всё так же. Микула всё так же тяжело переставлял ноги. Но за десять наших медленных шагов лес отступил как за двадцать.

Микула остановился, хватая ртом воздух.

— Что ты сделал?

— Идём. Вроде, получается.

— Что ты сделал?

— Потом объясню. Я еще и сам не до конца понял.

Я ускорил нас еще больше. Стволы потянулись назад быстрее. Ветки мелькали сбоку. Снег с низких лап елей срывался уже позади нас, когда мы проходили под следующими деревьями. Микула шёл рядом, бледный, злой от слабости, но шёл. Ему самому, наверное, казалось, что он едва ползёт. Мне тоже. Я ускорил нас еще.

На несколько ударов сердца мир стал длинным коридором из стволов, белых пятен и ломкого скрипа. Мы не бежали. Мы всё так же ковыляли, больные, грязные, с обмотками, со сбитым дыханием. Но сорвавшаяся с ветки снежная шапка падала уже далеко за спиной. Вспугнутая птица только раскрывала крылья, когда мы были уже за другим рядом деревьев.

Я даже не понял, как мы выскочили на пустую поляну, покрытую слишком ровным снегом.

— Стой! — крикнул Леонтий.

Снег под Микулой просел — мягко, обманчиво, как перина. Потом наст треснул длинной чёрной щелью, и вся белая площадка ушла вниз. Я рванулся к нему левой рукой, но пальцы только дёрнулись у груди, чужие, холодные и бесполезные. Я ухватил Микулу за плечо правой, но пальцы лишь скользнули по мокрой ткани.

Микула вскрикнул, покатился осыпающемуся снегу и вцепился обеими руками в торчащий корень. А я тоже начал проваливаться. Наст проломился под ногой и опора исчезла. Рёбра сжало так, будто меня снова ударили посохом волхва. Я успел воткнуть меч в край промоины, но клинок вошёл не в землю, а в мерзлую труху. Рукоять дёрнулась в правой ладони и я повис.

Ниже был узкий овражек с чёрной водой под ледяной кожей. Не глубокий, может быть, в человеческий рост. Но если упасть туда сейчас, с моей рукой, с больным Микулой и с мором в крови, выбраться можно уже не смочь. Вот так… Поспешишь – богов насмешишь. Интересно, кто из них нам эту подлянку подсунул под ноги?

Я попытался подтянуться, и рёбра тут же отозвались такой болью, что дыхание сорвалось. Леонтий оказался на краю промоины. Он не мог подать руку. Не мог схватить. Его лицо дрожало, сквозь щёку виднелись ветви.

— Правее, — сказал он.

— Что правее?

— Корень под снегом. Правее колена. Ставь туда ногу.

Я посмотрел вниз. Ничего не видел, кроме белого снега, серой грязи и чёрной воды.

— Не вижу.

— Зато я вижу с божьей помощью. Ставь ногу, говорю!

Меч дёрнулся. Земля под ним крошилась. Микула, лёжа на животе, протянул ко мне руку, но до меня было далеко. Он сам едва держался за корень, губы серые, глаза мутные, дыхание хриплое и прерывистое.

Я ударил сапогом в снег справа. Первый раз — пусто. Второй — тоже. На третий носок наткнулся на что-то твёрдое. Вот он, корень. Тонкий, скользкий, но настоящий.

Я перенёс на него вес. Край склона под мечом тут же осыпался. Клинок вышел из земли почти полностью. Я успел навалиться плечом на склон, вдавить колено в снег и зацепиться сапогом за корень.

— Ещё чуть выше, - сказал парящий в воздухе за моей спиной Леонтий. - Там камень торчит.