Чужая стезя - Михаил Тут

Он сделал шаг и я отступил. Край круга был у пятки. Серый огонь дёрнулся. Ещё немного — и я проиграю. Микула не попадёт в круг силой, нет. Но дорога к Перводреву наполнится серыми стражами, зовами и новыми мороками. Он будет слушать их перед входом, больной и полумёртвый. Он этого не выдержит. Я бы не выдержал.

Я поднял меч.

Волхв Числобога мог закончить бой прямо сейчас. Один удар в плечо — и я выйду за край. Один толчок посохом — и всё.

Он высоко поднял руки с зажатым в них посохом. И зачем-то стал на одну ногу, будто пересмотрел фильмов про шаолинских монахов.

Невозможная ошибка.

И я прыгнул вперед бросив бесполезный меч. Посох прогудел над моей головой, а я врезался плечом в живот волхва и буквально вынес его за пределы круга.

Серые голоса загудели.

Я стоял, тяжело дыша, и понимал, что не победил. Мне подарили победу.

— Зачем? — спросил я противника.

Он посмотрел на меня спокойно.

— Не сегодня твоя расплата.

Больше он ничего не сказал, ступил в серый огонь и растворился в нем.

Волхв Сварога поднял посох.

— Бой решил.

Некоторые голоса молчали слишком долго, но круг уже принял результат и не сильно важно, насколько честным был бой. Поединок был признан. Раздался первый голос:

— Дорогу не закрывать.

Потом другой голос:

— Мороком не ломать.

— Силой не брать.

Четвёртый голос, очень недовольный:

— До Перводрева.

Серый огонь начал гаснуть. Перед тем как дымные лица исчезли, волхв Сварога сказал:

— Место Рода будет ждать. А ждать оно умеет.

Когда серый огонь погас, смолокурня снова стала маленькой. Стены вернулись на место, балки опустились, огонь в кострище стал обычнее, хотя всё равно слишком ровным. Я сделал шаг и едва не упал. Леонтий оказался рядом. Поддержать он не мог, но встал так, будто мог.

— Ты победил? — спросил он.

— Нет. Мне дали победить.

Я сел у стены. Рука дрожала, ожог распух, рёбра болели от каждого вдоха. Волхв Сварога бросил мне тряпку.

— Зажми рёбра. Выглядишь плохо.

Он не стал спрашивать, почему волхв Числобога поддался. Может, знал, а может, не хотел знать.

Волхв Сварога работал всю ночь. Поставил воду греться, бросил туда корни, от которых запахло горечью и дымом. Намочил тряпку, вытер мою ладонь, намазал ожог чёрной мазью. Боль не ушла, но стала глубже, ровнее и руку перестало дергать при каждом движении.

Микуле он сменил повязку на ладони. Серое кольцо не стерлось, но под угольной мазью перестало блестеть.

Леонтий держался у шнурка и горячей железной пластины. Его лицо стало различимее. Не живее — просто плотнее. Он молчал, иногда закрывал глаза, будто слушал далёкую службу, которой здесь не было. Шевелил губами молясь. Он часто молился. Как правило о двух вещах: чтобы господь или призвал его к себе или наконец, объяснил, засем ставил Леонтия в мире живых.

Волхв поставил у порога железные полосы, поправил золу в круге, несколько раз выходил наружу и возвращался со снегом на плечах. Смолокурня хранила жар. За стенами тихо спал зимний лес.

К утру Микула смог сидеть сам. Это уже было много. Жилка под ухом осталась, но не выросла. Серое кольцо на ладони не исчезло, но и не расползалось. Глаза стали яснее, голос — слабым, но его собственным. Я мог идти, если не считать, что каждый шаг заранее обещал боль. Ладонь с ожогом плохо сжималась. Волхв обмотал её сухой тканью и велел не мочить.

— А если придётся драться?

— Тогда терпи. Или бросай своего спутника и беги пока его доедают.

Он дал нам немного сухарей, кусок вяленого мяса, мех с водой и еще один с горьким отваром.

Сам волхв почти не собирался. Только подхватил свой посох, водрузил на голову большую бобровую шапку и уже готов. Мы пошли за ним.

Мы прошли мимо сгоревшей сосны с раздвоенной верхушкой. Потом мимо старого корня, который уходил под снег длинной тёмной жилой. Потом лес начал меняться.

Снег у корней стал темнее. Воздух потяжелел влагой, запахло землёй. Деревья стояли старше, шире, тише. В них не было доброты, но была такая древность, перед которой злость казалась мелкой и ненужной.

Где-то впереди послышался низкий деревянный скрип. Волхв Сварога остановился.

— Дальше сами.

Я посмотрел вперёд. Старые стволы стояли так плотно, будто между ними была дверь, которую можно не увидеть, пока не подойдёшь.

— Не идёшь? — спросил я.

— Нет.

— Боишься?

Волхв посмотрел на меня… удивленно?

— В чужое капище без зова не лезут. Я, в отличие от некоторых, это помню.

Микула посмотрел на него.

— А ты туда? Назад?

Волхв уже повернулся, но не к смолокурне, а в другую сторону — туда, где за лесом и снегом оставалась больная деревня.

— Я помню твою клятву. Иду исполнять.

Микула выпрямился, насколько смог.

— Это моя клятва.

— Поэтому я её не забираю. Только держу, пока ты не вернёшься. Мы же так договаривались, верно?

— А если мы не вернёмся? – спросил я.

Волхв Сварога поднял посох и усмехнулся.

— Вернетесь. Куда вы денетесь… Числобог выбирает только тех, кто не умеет умирать.

Глава 17 Не совсем волки

Железный стук посоха постепенно затихал вдали.

Теперь Микула шёл сам. После смолокурни он держался лучше, чем ночью, но “лучше” здесь значило только то, что он успевал сделать несколько шагов, иногда целых десять, до следующей остановки. С такой скоростью нам тупо не хватит времени дойти до Перводрева.

Скорость. Расстояние. Время. Как известно еще из начального курса физики все это вещи взаимосвязанные. И если чего-то у тебя в избытке, остальное вообще не проблема.

— Идиот, — сказал я вслух.

Микула недоуменно повернул голову.

— Кто?

— Я.

— А, ну само собой. Ты же с Числобогом связался, так что и не поспорить. Ну и что с того?

Я посмотрел на левую руку. На серую кожу у ногтя. На пальцы, которые висели, будто принадлежали покойнику, случайно пришитые к живому плечу.

Если сила Числобога могла считать меру движения, времени и платы, почему я ни разу не попробовал повернуть её не наружу, а в тело? Я закрыл глаза и попытался приложить меру к болезни.

Не ко всему мору сразу. Только к левой руке.