Чужая стезя - Михаил Тут

Я успел повернуть его так, чтобы голова не ударилась о камень. Сам врезался плечом и боком. Микула лежал на мне и не понимал, что произошло. Потом начал кашлять. Кровь пошла по губе — разбил при падении. Повязка на ладони снова намокла.

Конь остановился ниже, дрожа всем телом.

— Живой? — спросил я.

Микула попробовал кивнуть. Получилось не сразу.

— Седло не держит.

— Тогда пойдёшь пешком, пока можешь. Не сможешь — понесу.

— Ты сам...

— Я не спрашиваю, а говорю, как будет. Так что постарайся пройти подальше… Мне и правда хреново…

Мы сняли седло, перетянули ремни, часть груза переложили на коня без посадки. Микулу я поставил между собой и животным. Он держался за гриву и упорно шёл.

После падения проверили сумы. Половина еды оказалась испорчена.

Сухари покрылись серым налётом, будто их неделю держали в могильной сырости. Мясо пахло сладко-гнило. Мешочек с травами отсырел, хотя лежал глубоко в суме. Соль просыпалась и смешалась со снегом.

Микула посмотрел на сухари.

— Можно край срезать.

Я взял один, разломил. Серость была и внутри.

— Лучше не стоит.

Он кивнул, и мы выкинули лишнюю, гнилую тяжесть в которую превратился наш провиант

Сумерки пришли рано. Небо затянуло тучами, свет стал плоским, без стороны. След впереди пропал и все деревья сделались одинаковыми.

И между ними появились тени.

Они стояли далеко, на границе зрения. Если смотреть прямо — только стволы. Если краем глаза — худые фигуры без лиц. От них тянуло холодом, который забирается под ногти и начинает грызть изнутри.

Микула остановился. Знак под красной ниткой стал холодным, потом горячим.

Первая тень подошла к нам со спины. Я ударил мечом. Лезвие прошло насквозь. На руке сразу выступил иней, пальцы свело. Тень потянулась к Микуле. Леонтий врезался в неё плечом. На миг они оба стали гуще. Тень выгнулась, как дым на ветру. Леонтий схватил её изнутри и вытолкнул обратно за деревья.

Остальные отступили, но не ушли, а остались там, где кончался свет. Леонтий вышел из тени почти прозрачный. Микула поднял руку, хотел сказать родовое слово, но смог только выдохнуть.

Мы двигались дальше, пока ещё можно было различать землю под ногами. Лошадь спотыкалась, Микула держался за гриву, я держал его за ворот, чтобы он не упал под копыта.

Конь поднял голову, Микула тоже посмотрел вверх.

— Шерстью тянет, — сказал он. — Велесовы. Я их запах с другими не спутаю.

Тени Мораны отступили глубже, будто уступили место конкурентам.

Я успел поднять сулицу. Рысь упала с дерева без звука.

Она была слишком крупная для рыси. Плечи широкие, лапы тяжёлые, уши прижаты, глаза темнели зелёным. На правой передней лапе шерсть росла косо, складываясь в знакомую метку. Она ударила меня в грудь.

Воздух вышел из груди и дыхание перехватило, я упал на спину, а сулица ушла в сторону. Рысь полоснула когтями по моему лицу, я едва успел отдернуть голову и бритвенноострые когти сорвали с нее шапку. Конь заржал и встал на дыбы. Микула сорвался, упал и ударился о землю. Рысь метнулась к нему.

Я вскочил, но неудачно. Нога попала между корнями, тело пошло в одну сторону, стопа осталась в другой.

Кость сломалась с сухим, ясным звуком.

Мир на миг стал белым.

Я упал и сразу понял: всё. С такой ногой не идти. И да же не ползти. И уж тем более не драться.

Рысь уже была рядом с Микулой. Он пытался поднять руку, но та не слушалась…

Я потянулся к мере. Снег дёрнулся и рысь все ускоряясь побежала задом наперед, как в кино, когда отматывают пленку.

Боль в ноге исчезла не сразу. Сначала стала памятью боли. Потом памятью хруста. Потом тело вернулось на несколько мгновений назад.

Я стоял на спуске. Рысь ещё была на дереве, куда она только что перед моими глазами, запрыгнула хвостом вперед.

Микула посмотрел на меня так, будто тоже учуял случившееся. Я повернулся раньше, чем рысь прыгнула, и выставил сулицу под углом. Рысь рухнула прямона острие.

Сулица вошла ей под грудь и выгнулась, будто натянутый лук.

Зверь всё равно сбил меня с ног и мы покатились в снег. Я ударил её ножом под челюсть. Раз. Второй. На третий она ослабла и перестала полосовать когтями мою одежду. Хорошо, что зима. Будь я простой рубахе, уже бы помирал от кровопотери. А так, через три слоя плотной теплой одежды, лишь несколько неглубоких царапин.

Микула подполз ко мне, коснулся метки на лапе зверя и сразу отдёрнул руку.

— Велесовы не хотят, чтобы Морана взяла нас тихо.

— Хотят сами?

— Да. Тоько… кто им больше нужен? Ты или я?

Значит, между врагами тоже нет согласия. Только очередь к нашей смерти.

Заночевать решили прямо тут. Сил идти уже не оставалось. Нормальной еды почти нет, но мясо рыси я есть не хотел. А вот Микула наоборот воодушевился:

- Да ты что? Мясо рыси – еда боярская да княжеская, тебе как раз по чину. Ну и мне заодно.

Я срезал куски с задней лапы. Микула показал подбородком на меченую лапу.

— Только ам не режь. Шерсть меченая. Мало ли что будет.

Костёр разгорелся плохо. Дым стелился в лицо, дрова шипели, будто внутри у них была вода, хотя я выбирал сухие. Запах крови и жареного мяса пошёл по лесу.

Через некоторое время лес снова замолчал.

Кобыла Радима захрапела, дёрнула повод. Микула схватился за ремень, но пальцы соскользнули.

Из темноты вышел медведь-шатун. Худой, высокий в холке, с сосульками в шерсти. Морда длинная, глаза тёмные и злые. На груди шерсть слипшаяся, и в этой слипшейся полосе угадывался тот же косой знак.

Снова Велесовы. Вот ведь… неугомонные!

Конь рванул. Повод выскользнул из рук, ремень ударил меня по ладони. Животное шарахнулось между деревьями, унося седельную суму, седло и часть пожитков. Я даже не успел броситься следом.

Медведь поднялся на задние лапы.

Я взял нож уже совершенно ни на что не надеясь. Нож в руке казался маленьким. Мне прямо стыдно за него стало.

Медведь опустился и бросился к нам. На третьем шаге резко остановился, будто в стену уперся. Он втянул воздух. Ещё раз. Морда повернулась к Микуле. Потом к знаку Мораны под красной ниткой. Потом ко мне.

Медведь зарычал, но не от страха, а от злости. Добыча была прямо перед ним. Но добыча уже пахла смертью. Болезнью. Проказой. Морана положила