Красный код. Том 3 - Алексей Викторович Вязовский

Самое дорогое — сбалансированное механизированное соединение. Под каждый танк нужны грузовики для пехоты, тягачи для пушек, бензовозы, ремонтные роты, зенитки, сапёрные машины, радиостанции и люди, которые умеют всё это обслуживать. На деле это означает меньше танков. Вместо тридцати тысяч машин, которые некому водить, чинить и заправлять, — десять тысяч с полным обеспечением. Сюда же входит радиопромышленность: ламповых заводов и заводов радиостанций в стране не хватает даже на авиацию, для танков придётся строить новые. Это решение не инженерное, а политическое. Его придётся доказывать военным, которые годами просят танков побольше.

И последнее. В сентябре пройдут Киевские маневры с массовым применением танков и парашютным десантом, на них будут иностранные наблюдатели. Всё, что покажут там, немцы и англичане изучат внимательнее, чем наши собственные штабы.

Я дочитал справку и тяжело вздохнул. Да, дела!

Восемь тысяч танков, к концу года будет под десять. Через шесть лет их станет больше двадцати. И две трети к зиме сорок первого останутся ржаветь вдоль дорог: подбитые, сломанные, брошенные без горючего.

Глава 28

Бумагу для Лёвы я добил к полуночи.

Вышло четыре страницы. Инспекция, стрельбы в тихую погоду и в ветер, выводы, рекомендации. Всё, что пахло мной, я вычеркнул ещё днём, а вечером вычеркнул и то, что пахло Норвегией. Везде слово «объект». Цифры Вербицкого перенёс как есть, без подкраски, пусть Урицкий видит, что человек с инспекции не врёт начальству. Все-равно это легко проверяется. Про ветер отдельным абзацем, сухо: дальний выстрел возможен только при благоприятной погоде, следовательно, срок исполнения должен определяться погодой, а не календарём.

Перечитал, скинул Леве в чат.

Ответ пришёл через минуту.

— Получил. Ну ты зверь. Я бы неделю это рожал.

— Добей там все, разбавь вариантами с налетом с ППД, гранатами, управляемым взрывом. Они все плохие, минусы я тебе отдельно скину.

— Все допилю, спасибо, Коль. Серьёзно!

— Спасибо в карман не положишь…

— Знаю, с меня… ну что хочешь. Простава и прочее. — Пауза. — Слушай. А что делать будем с Горьким?

Я уставился в темноту. С каким Горьким? С писателем? Горький сидит у себя в особняке на Малой Никитской, ездит в Крым и пишет «Клима Самгина».

— А что с ним?

— Ты не знаешь?

— Лёва, я последние три дня читал журнал снайперских выходов и пил тёплое пиво. Что с Горьким?

— Не с писателем. С самолётом. — Опять пауза, длинная. — Я тут раскошелился и спросил свой ИИ вчера про ближайшие события. Что горит в мае. Он выдал список. Там пакт с французами, метро, Лаваль. И самое горячее, первой строкой: восемнадцатого мая рухнет «Максим Горький».

Самолёт. Точно. Что-то такое я помнил. Здоровенный, восьмимоторный, с громкоговорителями и типографией на борту, на всех плакатах тридцатых. А вот что он разбился, в голове не отложилось совсем. Для меня тридцатые были из учебника: коллективизация, процессы, Стаханов. Самолёт в учебник не попал.

— Как рухнет?

— По-идиотски. — Лёва писал коротко, рывками, так в чате пишут, когда злятся. — Показательный полёт над Москвой. Сверху катают передовиков из ЦАГИ, с семьями, там дети есть. Рядом идут истребители сопровождения, для красоты. Один лётчик, Благин, решает показать класс и крутит мёртвую петлю вокруг гиганта. Прямо у крыла. Не рассчитал. Врезался. Оба самолёта в землю, на посёлок Сокол. Сорок девять человек погибло.

— Какого хрена он крутил петлю?

— А вот это самое мерзкое. Гриша говорит, там были киношники. Им нужны были кадры. Надавили на лётчиков: давай, покажи для хроники класс. Потом НКВД этих операторов и закроет. А лётчика закрывать уже некому. Его закапывать надо. Как и остальных.

Сорок девять человек. Дети. Ради красивого кадра в кинохронике.

Я вспомнил Зою с её фабрикой. Там тоже бывают режиссёры, которым позарез нужен кадр.

— Ты мне скажи, — написал Лёва, — Что делать то? Я второй день думаю, в голову ничего не лезет. Я кто? Начальник отделения, которого в управлении никто в лицо не знает. Приду к Урицкому: товарищ комдив, восемнадцатого разобьётся самолёт, потому что какой-то лётчик выпендрится. Откуда знаете? Мне сон приснился… Ага, звоню в Кащенко.

Я сел на койке.

— Лёва. Ты же в Разведупре!

— Ну.

— Ты, так тебя растак, военная разведка. Ты не про лётчика пиши. Ты пиши про врага. Который не дремлет. Пусти бумагу. Грозную, с подписью, с грифом. Об усилении бдительности. Мол, по имеющимся данным, иностранные разведки готовят срыв показательного полёта «Максима Горького». Удар по престижу советской авиации, и всего советского государства, как раз когда в Москве будут французы с важным визитом.

— Та-ак…

— И нагони страху. Бомба на борту. Порча моторов на земле. Скрытый троцкист среди лётчиков сопровождения, который может направить машину на гиганта. Или вообще на трибуну. Накидай вариантов по-максимуму. Чем страшнее, тем лучше, у нас тридцать пятый год, после Кирова в такое верят с полпинка. И в конце меры. Строгий контроль допуска к самолёту. Проверка экипажей. И главное: никаких истребителей рядом с гигантом в полётах с пассажирами и никаких киношников. Никакого сопровождения на близкой дистанции, никаких фигур пилотажа.

Чат молчал. Я ждал.

— Погоди, — написал Лёва. — То есть мы прячем настоящую причину среди выдуманных. Бомбу они будут искать, троцкиста будут искать, а истребители уберут просто на всякий случай.

— Именно. Причину им знать не надо. Им надо истребитель от крыла отогнать.

— Лады. Запущу бумагу. — И сразу, следующей строкой: — Хотя стрёмно. А ну Урицкий спросит об источниках?

— Так ты на это и сошлись. На старые связи. У тебя же Германия, Австрия, Франция. Вложи в дело несколько донесений. Агенты какие-нибудь липовые, псевдонимы, без конкретики. Разговор в Вене, пересказ из Дессау, от бывших юнкерсовских инженеров, что работали в Филях… Интерес к советской военной авиации, интерес к показательным полётам. Слухи, обрывки, ничего конкретного, типа дальше мои выводы. У тебя же особенность — «Тень предшественника». Вот пусть предшественник и отбрасывает тень.

— А ну проверят?

— Кто? Урицкий? Он месяц как в кресле, ему сейчас не до венских пересказов. Он разбирается, кто в управлении его человек, а кто берзинский и чекистский. Ему гораздо интереснее, что новый начальник отделения приносит ему бумагу о бдительности, а не проблемы. А дальше смотри. Как только дело с Троцким запустится, тебя вообще никто проверять не станет. Ты будешь человек с особым поручением от первого лица. Неприкасаемый.

Долгая пауза. Потом:

— Ну ты и жук, Коля.

— Ещё и стату набьёшь на этом деле. У тебя же