Красный код. Том 3 - Алексей Викторович Вязовский

— Смелый? Способен на рывок?

— Какой там смелый. — Гнатюк хохотнул. — Трус он. В бане махач был, так он по стеночке, по стеночке и на выход.

— Такие самые опасные. Ведут себя как загнанные крысы. Будьте осторожны!

Глава 30

Я поднялся с корточек. Капустин и Селивёрстов переглянулись, тоже встали.

— Взвод, — сказал я. — Слушай мою команду. Налево. Шагом марш.

И мы пошли в темноту, к реке. Там развернулись в цепь, включили фонарики. На всякий случай, я устроил перекличку. Первое отделение Селеверстова стояло ближе всего к реке, потом шло второе Гнатюка, третье Капустина замыкало. Всего мы закрывали примерно метров 300 от воды и вглубь территории. Мало.

Цепь ушла вперёд, в темноту. Мелькание фонариков, шорох сапог по мокрой траве, звяк котелка о приклад, чьё-то сдавленное «куды прёшь». Над Днестром висела сырость, пахло тиной и прошлогодней листвой. Так себе погодка. Ну хотя бы не льет.

Мы с Фоминым шли шагах в двадцати позади, по тропке вдоль огородов. Старшина ступал так, будто всю жизнь ходил ночами по чужим задворкам: ни одна ветка не хрустнула.

— Фомин, — сказал я вполголоса. — Я читал твоё личное дело. И вот что не понял.

Он покосился.

— И что?

— Давай вне строя на «ты». Так проще.

Он помолчал шагов пять.

— Давай, — согласился старшина

— Так вот, Трофим Ильич. Дело я читал, а одного не понял.

— Чего?

— Георгиевская медаль в шестнадцатом. Пулемётная команда у Чапаева с восемнадцатого, потом у Блюхера. В двадцать первом помкомроты. А с двадцать третьего — старшина. Двенадцать лет старшина. Чего ты не пошел в военную школу или на курсы комвзвода?

Впереди что-то глухо ухнуло, и тут же сдавленно, шёпотом, на всю округу:

— Твою ж ма-ать…

— Стой, — сказал я.

Цепь замерла. Мы подошли, посветили. Цыганков сидел по пояс в земле, посреди чьего-то огорода, и ошалело крутил головой. Провалился в что-то типа погреба: хозяева вырыли яму, накрыли её жердями, присыпали соломой и видимо забыли. Жерди под Цыганом сложились, как спички.

— Ты там чего, Лупу ищешь? — Гнатюк ухватил его за ремень и выдернул наверх одним рывком.

— Там эта… — Цыган отряхивал колени. — Там гнилое что-то. Мягкое.

— Картошка прошлогодняя, — определил Капустин, принюхавшись. — Хозяйка-то по весне не выбрала. Добро пропадает.

— Разговорчики, — скомандовал Фомин. — Дальше пошли.

Цепь двинулась. Мы снова отстали.

— Так почему? — спросил я.

Фомин долго молчал. Потом вытащил кисет, повертел в пальцах и убрал обратно: курить на марше нельзя, он сам это вдалбливал взводу.

— Я, Николай, самарский, — сказал он наконец. — Из-под Бузулука, село Тоцкое. На германской пулемётчиком был, унтер. Медаль мне за Брусиловский прорыв дали, я её в сундуке держу, на дне. Не показываю. Сам понимаешь, Георгий это сейчас вопросы. Потом всё закрутилось. Пулемётная команда, Урал, Колчак. Потом сюда, к Блюхеру. Перекоп брал, в ноябре двадцатого. По Сивашу шли, вода ледяная, по грудь, пулемёт на плечах. А на валу нас встретили так, что от роты половина осталась.

Он говорил ровно, как на докладе.

— В двадцать первом отпустили меня в отпуск. На месяц, домой. Я паёк скопил, мешок сухарей, соль, сахару фунт. Везу. Думаю, порадую. А у нас голод. В Поволжье, помнишь, может, по газетам, ты ж молодой совсем был. Приехал в Тоцкое в январе. Хата заколочена. Соседка говорит: твои ещё в декабре умерли. Жена и двое, Ванька и Нюрка. Семь лет и четыре. Похоронены за оградой, в общей, могил не копали, земля мёрзлая.

Я не знал, что сказать. Сказать тут было нечего.

— Я тот мешок с сухарями соседке оставил, — сказал Фомин. — У неё тоже двое было. И уехал обратно в полк. И запил. Крепко запил, Николай. Полгода. Пил так, что меня из партии вычистили, в двадцать втором, за бытовое разложение. А в двадцать четвёртом армию сокращали, всех, у кого образования нет, домой. Мне говорят: езжай, Фомин, в Тоцкое, в коммуну вступишь. А куда я поеду? К кому? Я и остался, сверхсрочником, старшиной. Пить бросил, в двадцать пятом, как отрезало. А наверх меня больше не пустят. Беспартийный, с чисткой в деле, четыре класса церковно-приходской. Да я и не прошусь.

Где-то справа, в садах, вдруг взорвалось гоготание: гуси. Кто-то из второго отделения влез в загон. Целая стая заорала на всю округу, захлопала крыльями, и сразу же в хате вспыхнуло окно, и женский голос запричитал по-молдавски так, что понимать слова было не обязательно.

Я застыл. Если Лупу где-то рядом, то теперь он знает, что по садам идут.

— Второе, назад! — шикнул Фомин в темноту. — Обходи, растяпы!

Гуси поорали ещё с минуту и успокоились. Окно в хате погасло не сразу.

— Бобыль, значит, — сказал я, когда мы двинулись дальше.

— Бобыль. Взвод моя семья, Николай. Сорок бойцов. Как отец родной, только ремнём нельзя, нарядами приходится воспитывать.

Я подумал, что это многое объясняет. Как он смотрит на бойцов. Почему его «разговорчики» звучат не зло.

— Слушай, Трофим Ильич — сказал я. — Нас впереди ждет несколько трудных заданий от командования. На кого я могу положиться во взводе?

Фомин хмыкнул. Кажется, ему самому стало легче, что разговор ушёл с него.

— Селивёрстов, — сказал он. — Иван. Сибиряк, с Енисея, из кержаков. Староверы, значит. Не пьёт, не курит, из общей кружки не пьёт, у него своя. Крестится втихаря, думает, никто не видит. Шрам на щеке — это его в пятнадцать лет медведица пометила. Он её ножом. Молчун. Скажет за день пять слов, и отделение по этим пяти словам ходит, как по струнке. Минус один: упрямый, как пень. Когда у него с оптикой в первый раз не пошло, ходил месяц чернее тучи. Потом пришёл ко мне: понял, говорит, в чём ошибка. Ну и ты помнишь, мы его допустили.

— Гнатюк?

— Гнатюк донецкий, из Горловки. На шахте запальщиком был. Отпалку делал, аммонал с детонаторами на «ты». Для саперного взвода клад. Весёлый, в драке первый, уже неплохо твои приемчики освоил. В песне тоже первый. Отделение за ним в огонь пойдёт. Только его придерживать надо, заносит.

— А Капустин?

— Капустин — лоцман. Днепровский, с Лоцманской Каменки, это под Днепропетровском. У них там всё село сто лет суда через пороги водило. Отец водил, дед водил. А в тридцать втором поставили Днепрогэс, пороги затопило, и вся их лоцманская наука кончилась в один день. Он и пошёл в армию сверхсрочником. Хозяйственный.