Для тебя бессмертный III - Сим Симович

глубокого подвала разрушенного палаццо, — прохрипел Штарк, вытирая окровавленные руки о суконные штаны. — Главный зодчий Неаполя. Строил местные кампанилы, соборы и виллы для баронов. Утверждает, что постиг секрет вечной, нерушимой кладки.

Зодчий тонко, по-собачьи заскулил, размазывая по разбитому лицу кровь пополам с уличной грязью. Поднял затравленный, полный животного ужаса взгляд.

— Пощадите, милостивый государь! — заблеял пленник, судорожно протягивая трясущиеся, изнеженные руки. — Мой талант создавал истинную, непревзойденную красоту во славу Всевышнего! Я возводил базилики, что тянутся к самому небу! Я знаю непреложные правила золотого сечения! Я постиг божественные пропорции…

Встал из-за стола. Навис темной, непреодолимой скалой над трясущимся на досках итальянцем.

Взял со столешницы тяжелый железный циркуль с остро заточенными, длинными иглами.

— Божественные пропорции?

Короткий, выверенный удар кованым сапогом под ребра опрокинул зодчего на спину, мгновенно выбивая весь воздух из легких. Тяжелая стальная подошва опустилась прямо на холеную кисть правой руки архитектора. Вес тела медленно, неумолимо перенесся на ногу.

Тонкие кости художника жалобно, сочно лопнули, прорывая кожу. Из-под сапога брызнула темная венозная кровь.

Пленник пронзительно, на одной бесконечной ноте завизжал, захлебываясь собственным криком, болью и соплями. Забился на досках, словно раздавленный червь.

— Ваша хваленая красота легко горит и крошится в мелкую пыль под ударами простого чугуна. Ваши величественные храмы падают прямо на головы молящихся идиотов, потому что толщину несущих стен вы рассчитывали усердными молитвами и золотым сечением, а не сухой, безжалостной математикой.

Острие окровавленного циркуля с силой вонзилось в дубовую столешницу, намертво пригвоздив край чистой пергаментной карты.

— Забудешь о красоте. Навсегда забудешь о золотом сечении и славе Господа. Завтра на рассвете сядешь за стол и начнешь чертить проекты новых укреплений, казарм и исполинских лазаретов.

Убрал сапог с раздробленной руки. Зодчий баюкал кровавое месиво на груди, подвывая от невыносимой боли и раскачиваясь из стороны в сторону, словно умалишенный.

— Прямые, рубленые линии. Стены в три локтя толщиной. Никаких цветных витражей, никаких ангельских фресок и уродливой лепнины. Только голый, функциональный базальт и туф, способные выдержать прямое попадание пушечного ядра и вес орудий на крыше.

Схватил скулящего архитектора за расшитый ворот камзола. Притянул вплотную к лицу, заставив смотреть в глаза.

— Если в новых чертежах обнаружится хоть капля изящества, мешающего надежности здания — заставлю сожрать эти пергаменты. Без вина. А потом прикажу сбросить в крепостной ров на съедение бродячим собакам. Усвоил урок геометрии?

Зодчий судорожно, часто закивал, теряя сознание от болевого шока.

Отшвырнул обмякшее тело обратно на доски. Кивнул Штарку.

— Вправьте кости, как сможете. Перетяните тряпками. Дайте кусок сырого мяса для восстановления сил и посадите за чертежную доску в теплом шатре. Пусть рисует левой рукой, если правая превратилась в фарш. Физика абсолютно не зависит от того, какой рукой держишь линейку.

Воевода криво, понимающе ухмыльнулся. Рывком, как куль с грязным бельем, вздернул скулящего итальянца на ноги и уволок в сторону строящихся деревянных бараков.

Очередной слитный залп многозарядных баллист Леонардо сотряс набережную.

Взгляд вернулся к штормовому морю.

Дамба была абсолютно чиста от живых. Огромная, чавкающая гора изрубленного мяса и искореженного железа надежно заблокировала подступы к воротам замка Яйца. Защитники метались в абсолютной, слепой панике по внутреннему двору, запертые на крошечном скалистом острове. Пути отхода отсутствовали.

Свинцовая вода вокруг острова стремительно окрашивалась в розовый цвет. Легкие, верткие рыбацкие лодки, реквизированные у местных жителей, плотным кольцом патрулировали акваторию. Арбалетчики в них методично, неспешно, как в ярмарочном тире, отстреливали любого смельчака, пытавшегося вплавь добраться до безопасного берега. Тяжелые болты легко пробивали воду, находя цель.

Никаких высокопоставленных пленных для почетного выкупа. Никаких долгих политических торгов за жизни благородных лордов. Показательная, безжалостная хирургическая ампутация старой власти под самый корень. Гангрену не лечат компрессами, ее вырезают каленым железом.

Вновь склонился над столом.

Чернила неизбежно смешивались с летящими с моря солеными брызгами. Строки ложились на пергамент плотно, рублено, словно удары тяжелого молотка по зубилу.

Трактат о механике тотального разрушения и функционального созидания рождался прямо на поле боя.

О прочности туфа и невероятной слабости человеческой плоти. Формулы внутреннего давления в трубах водопровода. Точный расчет сводчатых перекрытий для больничных палат. Выверенные углы наклона каменных эскарпов для гарантированного рикошета вражеского артиллерийского огня.

Знания далекой античности, безжалостно пропущенные через мясорубку кровавого опыта и очищенные от шелухи веков. Сухая, смертоносная концентрированная выжимка. Подробная инструкция по сборке идеальной, непобедимой государственной машины. Машины, которая никогда не опускается на колени в молитве, не знает философских сомнений, а просто бесперебойно работает.

За спиной неумолчно, в едином, гипнотическом ритме стучали тяжелые молотки и звенели кайла каменотесов.

Окровавленный Неаполь прямо на глазах превращался в гигантскую, чадящую едким дымом строительную площадку. На месте варварски разобранных мраморных дворцов и соборов стремительно вырастали уродливые, но абсолютно неразрушимые фундаменты новых огромных лазаретов, казарм и провиантских складов.

Город навсегда терял свой южный, изнеженный, лживый лоск. Покрывался толстой, грубой коркой каменных шрамов. Сбрасывал старую гнилую кожу, чтобы обрасти непробиваемой чешуей.

Холодный ветер с моря нагло забрался под расстегнутую кирасу. Попытался заледенить застоявшуюся кровь.

Болевые рецепторы — лишь эфемерный шум, который невероятно легко игнорировать усилием воли, если живешь тысячелетиями.

Перо продолжало мерно царапать пергамент. Математика абсолютно не терпит суеты и дешевых эмоций. Завтра выведенные на бумаге формулы воплотятся в неподъемные каменные блоки. А послезавтра — железные легионы двинутся дальше на юг, безжалостно вдавливая в промерзшую грязь новые города, королевства и чужие глупые надежды.

Власть — это не только остро заточенный меч у горла. Это железный циркуль, деревянная линейка и пудовая кувалда, дробящая в пыль старые фундаменты. И процесс этот абсолютно необратим. Смертные это скоро поймут. Или вымрут. Третьего не дано.

Глава 16

Тирренское море билось о камни набережной, выплескивая на берег ледяную, серую муть. Свинцовые волны тяжело ворочались под порывами ветра, приносящего запахи йода, соли и гниющих водорослей. Морской смрад перемешивался с едкой гарью недавних пожарищ, пропитывая