Фантастика 2026-158 - Максим Арх

— ЧП на третьем периметре «Кедра-14». Два бойца из роты охраны ВВ оставили маршрут, побросали оружие и драпанули в тайгу. Оба невменяемые, несут какой-то бред про светящиеся лужи и черные тени. И фонят, как рентгеновские аппараты. Сейчас их везут в изолятор. Проведешь первичный опрос.

Я потер лицо свободной рукой, пытаясь запустить в мозгу оперативную логику.

— Понял. Машина за мной выслана или своим ходом добираться?

— Ты забываешься, лейтенант, — металлом лязгнуло в трубке.

Голос Батурина даже не повысился, но от него повеяло таким холодом, что я окончательно проснулся.

— Ты забыл, где находишься? Думаешь, ты всё ещё на Лубянке свои порядки диктуешь?

Я стиснул зубы.

— Никак нет, товарищ подполковник.

— Ни хрена ты не помнишь, — отрезал Батурин. — Тебя сюда отправили не умничать. Зуев дал мне четкие инструкции на твой счет. Сказал не щадить. Ты здесь в статусе чернорабочего, Ланцев, и это надолго. Твое дело — землю рыть. Ясно излагаю?

Возражать Батурину было бессмысленно. Деспотичный, безжалостный аппаратчик, он был поставлен руководить этим особым направлением именно за умение выжимать людей досуха, ломать их об колено ради результата.

— Так точно. Ясно, — ровно ответил я, подавив глухую ярость.

— Утром доложишь. — В трубке раздались короткие гудки.

Я положил трубку на рычаг. Несколько секунд посидел в темноте, слушая шум ледяного дождя за окном. Взял с тумбочки сигарету, но прикуривать не стал. Бесшумно встал, прошел в прихожую. Быстрые, вбитые в мышечную память движения: брюки, свитер, пиджак. Плащ.

Допросная ИВС встретила меня спертым запахом хлорки, старой краски и чужого животного страха. Тусклая лампа в металлической сетке отбрасывала на обшарпанные стены резкие, ломаные тени.

Рядового Летова завели первым. Конвойный усадил его на прикрученный к полу табурет. Парень был абсолютно невменяем. Он сидел, сгорбившись, мелко и безостановочно дрожал, уставившись в одну точку стеклянным взглядом. Губы беззвучно шевелились.

Я молча посмотрел на его расширенные зрачки, на неестественную бледность с проступающими красными пятнами — первой весточкой лучевого поражения.

— Уведите, — глухо бросил я конвойному. — В медблок его.

Следом завели сержанта Хромова. Этот держался, но на одном лишь голом упрямстве. Лицо серое, под глазами залегли черные круги, руки ходили ходуном. Когда я молча пододвинул ему открытую пачку сигарет, он долго не мог выцепить сигарету непослушными пальцами, а потом жадно, в три затяжки, спалил половину сигареты.

И Хромов заговорил. Сбивчиво, перескакивая с одного на другое, вывалил всё: про воющую собаку, про изуродованного кабана, у которого напрочь отсутствовал инстинкт самосохранения, про синее мертвое свечение воды и черные силуэты, текущие сквозь дождь.

— Они прямо из леса шли… Тени. Длинные такие, извиваются. И тишина, только дозик в наушнике орет так, что череп трещит. Это не люди были. И не звери…

Я слушал, не перебивая и ничего не записывая. За годы оперативной работы повидал достаточно перепуганных людей.

Поднявшись, я открыл металлическую дверь и кивнул дежурному:

— Зови старшего смены и дежурного врача. Живо.

Через минуту в коридоре вытянулся заспанный прапорщик и хмурый капитан медицинской службы.

— Слушайте, — сказал я тихо, но так, что оба подобрались. — Обоих срочно в спецмедблок, в санпропускник. Полная дезактивация. Утром я приду и буду с ними работать, так что до утра они должны быть в сознании.

Выйдя из здания ИВС, я поежился от сырого, пронизывающего ветра. Возвращаться домой не было никакого смысла — на часах половина пятого, скоро рассвет. Батурин требует доклад с самого утра.

Оперативный опыт Черепа говорил: никаких привидений в уральской тайге не бывает. Как не бывает и диких зверей, внезапно и по своей воле лишенных базового инстинкта самосохранения. Любой мистике, любой чертовщине всегда есть либо физическое, либо уголовное объяснение. Третьего не дано.

Идти к Батурину с докладом, в котором фигурируют «черные извивающиеся тени» и «светящиеся лужи», — это прямой путь на психиатрическую экспертизу. Мне нужны были факты. Железная, неоспоримая физика процесса, способная перевести бред перепуганных караульных на сухой язык протокола.

Поэтому из изолятора я поехал не в отдел. Сел в холодную, пропахшую бензином и сыростью служебную «Волгу», до упора вытянул подсос, заводя остывший двигатель, и направился прямиком к Громову.

Александр Николаевич вставал рано — старая, неискоренимая привычка человека, отдавшего жизнь утренним сменам на реакторах, где цена ошибки измерялась периодами полураспада. Когда я въехал во двор его ведомственной пятиэтажки, город еще спал.

Я поднялся на третий этаж и коротко нажал на кнопку звонка. Дверь открылась почти сразу, словно хозяин ждал меня. Громов, в накинутой поверх фланелевой рубашки плотной шерстяной кофте, молча впустил меня в прихожую. Он оценивающе мазнул взглядом по моему мятому, влажному плащу, по серому от бессонницы лицу, и, не задавая лишних вопросов, кивнул в сторону кухни.

Там пахло старым деревом, крепким табаком и озоном — на подоконнике тихо гудел ионизатор. Пока на плите закипал пузатый эмалированный чайник, я сел за стол, закурил и коротко, без эмоций, выложил ему картину ночного происшествия на третьем периметре «Кедра-14». Я передал всё: от асимметричной морды кабана до синего свечения и танцующих теней, заставивших бойцов побросать оружие.

Громов слушал внимательно, не перебивая. Его узловатые, покрытые пигментными пятнами пальцы механически протирали стекла роговых очков куском мягкой ткани.

— Никакой мистики, Виктор, — скрипучим, абсолютно спокойным голосом произнес он, когда я замолчал. Он водрузил очки на переносицу и посмотрел на меня так, словно читал лекцию первокурснику. — Чистая, незамутненная радиобиология и физика высоких энергий. Твой кабан — не мистическое чудовище и не оживший мертвец. Это классическое, терминальное поражение центральной нервной системы изотопами или мощным направленным нейтронным потоком.

Ученый снял чайник с огня и плеснул крутой кипяток в заварочный чайник, где уже лежала щедрая горсть крупнолистового черного чая.

— Радиация в таких дозах буквально выжигает миндалевидное тело мозга, — продолжил Громов. — Это та самая зона, которая отвечает за формирование эмоций, страха и агрессии. Животное превращается в биологический автомат. Двигательные функции остаются, сердце бьется, а инстинкты полностью стерты. Он не чувствует боли, не чувствует опасности. Асимметрия морды, вылезшая шерсть, слепота — прямое следствие локального некроза тканей от запредельных доз. Этот зверь уже мертв, просто его тело об этом еще не знает.

— А свечение? — я стряхнул пепел в массивную хрустальную пепельницу. — Бойцы клянутся матерью, что лужи под ногами зверя светились синим, а в воздухе над периметром летали черные тени. И дозиметры не