Кавказский рубеж 11 - Михаил Дорин

Мы остановились у плит, молча читая фамилии.

— Знаешь, Серый, я смотрю на всё это и понимаю, что власти приходят и уходят, генсеки меняются на президентов, а Родина остаётся. Служим Родине, потому что больше некому.

— Философ ты, Сань. Делай что должен, и будь что будет… — сказал Родин, но не договорил и оборвал свою фразу.

В этот момент по дорожке сквера к нам приблизился высокий и худой старик. Он шёл медленно, но спину держал удивительно прямо, пытаясь поправлять растрепавшиеся на ветру седые волосы. На нём было потёртое драповое пальто, расстёгнутое на груди. Под ним виднелся пиджак, на котором можно было заметить два ордена Красной Звезды. А на другой стороне угадывались медали «За взятие Берлина» и «За оборону Сталинграда». В руках ветеран бережно сжимал две красные гвоздики.

Он подошёл к стеле, посвящённой погибшим в Великой Отечественной войне. Старик замер на мгновение, глядя на выбитые имена. Потом он аккуратно положил цветы на холодный гранит и выпрямился. Повернувшись к нам, он внимательно посмотрел на Сергея, потом на меня. В его выцветших глазах было какое-то особое отеческое отношение к нам. Его губа слегка дрогнула, и он приветливо улыбнулся нам.

— Добрый день, отец! — поздоровался Родин.

— Приветствую вас, — пожал я морщинистую руку старику вслед за Серёгой.

— Здравствуйте, ребят. Будьте здоровы, — сказал старик.

Не дожидаясь нашего ответа, он развернулся и так же неспешно, пошёл по аллее мимо клумб и лавок.

— Поколение победителей, — сказал Серёга.

— Да.

Мы постояли ещё минуту в тишине, думая каждый о своём, пока на дорожке не показался ещё один человек.

Это был мужчина лет пятидесяти. Поверх выцветшей, но чистой песочной формы-эксперименталки на нём была расстёгнутая гражданская куртка. На голове, сдвинутый чуть набок, сидел голубой берет ВДВ. В руках он держал две гвоздики, такие же, как у старика.

Когда он подошёл ближе, я заметил страшный багровый ожог, тянувшийся от шеи по левой щеке почти до самого глаза. Кожа там была стянута, но взгляд мужчины оставался ясным и спокойным.

— Здравия желаю, товарищи, — подошёл он к нам и тоже поздоровался.

Мы его поприветствовали и пропустили к мраморным плитам. Нетрудно было догадаться, что он шёл целенаправленно к той части мемориала, где были выбиты имена погибших в Афганистане. Подойдя к чёрному мрамору, десантник снял берет, обнажив коротко стриженную голову со шрамом на затылке. Он аккуратно положил цветы к подножию плиты, поправил ленточку на гвоздиках и замер.

Ветер шевелил полы его куртки, срывал с деревьев последние листья, а он стоял неподвижно. Губы его беззвучно шевелились. Я не знаю, что он говорил. Может читал молитву, а может и пытался разговаривать с павшими «за речкой» товарищами.

Затем он надел берет, расправил его привычным движением и чётко отдал честь. Рука взметнулась к виску и замерла на секунду, отдавая последнюю дань уважения.

Опуская руку, он повернулся и встретился со мной взглядом. Увидев, что мы тоже стоим не просто так, а смотрим именно на «афганскую» стелу, он задержался.

Он скользнул взглядом по Родину, потом по мне.

— Где были, шурави? — коротко спросил он.

— Баграм и Шинданд в восемьдесят первом — восемьдесят втором. На «весёлых» летал.

Десантник понимающе кивнул.

— Солидно. Носились вы в Панджшере на тоненького. А ты, брат? — спросил он и посмотрел на меня.

— Баграм, Джелалабад, Лашкаргах, Шахджой, вертолётчик.

Я увидел, как дрогнул уголок его губ при упоминании знакомых названий.

— Хочешь пулю в зад, езжай в Джелалабад.

Он помолчал, глядя на плиты, потом тронул шрам на щеке.

— А я в Кабуле начал. Может где в Баграме пересекались, наверное. А заканчивал в Панджшере. Там меня и прижгло немного. Броня сгорела, я выскочил, а они… в общем, повезло.

Он протянул руку сначала Сергею, потом мне. Ладонь у него была мозолистая, рукопожатие крепкое.

— Бывайте, мужики, — сказал он, кивнул нам и, развернувшись через левое плечо, ушёл.

Мы смотрели ему вслед. Обычный мужик в куртке поверх формы, с обожжённым лицом и памятью, которая не отпустит до конца дней.

— Мда, «за речкой» всякое было. Гречку до сих пор не могу есть, — сказал Серёга.

— Ага. А я когда песок на море вижу, дёргаюсь сразу. Думаю, что опять сейчас афганец задует и на губах заскрипит.

Мы медленно двинулись дальше, к следующей плите. На ней список географических названий был ещё более экзотическим.

— Мозамбик, Эфиопия, Египет… Я в 1982 году был в Анголе. Пришлось попотеть, — сказал Серёга.

— Да. А я вот «свою» страну тут слава Богу не нашёл, — ответил я, вспомнив Сьерра-Леоне.

В самом низу была выбита совсем свежая строчка «Абхазия» и рядом с ней одна фамилия.

И тут за спиной вновь послышались шаги. Они были неровными, сбивающимися с ритма.

Мы обернулись и увидели, как к стеле приближался парень лет тридцати. Одет он был просто, но аккуратно, а вот левую ногу волочил заметно, тяжело опираясь на неё при каждом шаге. В руке он сжимал всё те же гвоздики, стебли которых дрожали на ветру.

Подойдя ближе и увидев меня, парень вдруг выпрямился, насколько позволяла больная нога, и чётко приложил руку к козырьку воображаемой фуражки.

— Здравия желаю, товарищ подполковник! — поздоровался он.

Голос у него был звонкий, а сам парень старался держаться ровно. Как и подобает военному.

Я внимательно всмотрелся в его лицо. Молодое, но уже с резкими морщинами у глаз.

— Здравствуй, Витя. Давно вернулся?

— Да. Опять реабилитация была. Вам спасибо, Сан Саныч, что звонок тогда сделали.

— Да брось. Я ж тебя ефрейтором ещё помню в «Артеке».

Парень кивнул и повернулся к мраморной плите. Туда, где было выбито «Сирия». Витя сделал шаг вперёд.

— Мы с братом вместе там были. Под Пальмирой. Он… он меня прикрывал, когда мы отходили… да вы и так знаете, — тихо произнёс он, глядя на буквы, словно за ними стояли живые люди.

Он замолчал, а кадык на его тонкой шее судорожно дёрнулся. Паренёк наклонился и положил цветы рядом с гвоздиками, оставленными ветеранами других войн.

— Спи, братишка, — шепнул он едва слышно.

Я увидел, как его глаза покраснели, налились влагой, а веки задрожали, пытаясь сдержать подступающие слёзы.

Но он не заплакал. Сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки. Витя глубоко и судорожно вздохнул и замер. Мы ещё несколько минут постояли с Виктором, а потом он медленно пошёл в сторону дороги.

— Пойдём, Серёга, — сказал я, тронув Родина за плечо и показывая направление в сторону школы.

Родин молча кивнул, поправляя воротник куртки. Удивительно, как в один день мы увидели все