Кавказский рубеж 11 - Михаил Дорин

— Вух, — услышал я, как Игнатьев выдохнул, ожидая что сейчас будет.

Командир полка знал нашу задумку. А вот начальник училища Сайгасов нет. Хотя перед Чагаевым выпячивался, что всё контролировал.

Юрий Иванович дёрнулся, метнул панический взгляд на дирижёра, а потом в нашу с Игнатьевым сторону, словно ища виноватого. Его губы беззвучно шевелились, и я готов был поспорить, что он сейчас проклинал всё на свете, представляя, как срываются его погоны.

Но в эту самую секунду на огромную сцену, прямо под гигантский плакат с чёрным дроздом, вышел мальчишка. Ему было лет десять, не больше. Он казался совсем крошечным на фоне огромных колонок и вертолётной стоянки.

Он вышел к центру сцены, уверенно снял микрофон со стойки, посмотрел прямо перед собой, поверх голов строя… и запел.

— Союз нерушимый республик свободных… — пел мальчик гимн Советского Союза.

Пел без музыки и без оркестра. Своим детским голосом, буквально разрывая тишину над лётным полем.

Чагаев выпрямился ещё больше и поднял подбородок выше. За его спиной Сайгасов, который уже собирался что-то сказать, так и остался стоять, не опустив руки от козырька.

Мальчишка пел первый куплет, и от чистоты его голоса у меня по спине пробежали мурашки. Это было так искренне, так пронзительно, что перехватило дыхание. Он выводил каждое слово, вкладывая в него какой-то недетский смысл, словно понимал, что сейчас, в это непростое время, эти слова значат гораздо больше, чем просто текст на бумаге.

Он допел куплет. Набрал воздуха для припева.

И тут случилось то, от чего, по нашей задумке должны были волосы встать дыбом.

— Славься отечество, наше свободное… — грянул весь строй.

Офицеры, прапорщики, курсанты и солдаты. Даже генералы и гости у трибуны запели единым порывом, без команды и без репетиций. Родин и Печка, вытянулись в струнку, как настоящие офицеры, и вместе с Хрековым их было слышно лучше всех.

Я пел вместе со всеми. И с каждой строчкой чувствовал, как вибрирует грудная клетка, как звук рождается где-то в солнечном сплетении. Я скосил глаза на Игнатьева, который пел, широко открывая рот, и глаза его блестели.

Живой звук от такого пения был в сто раз мощнее любого оркестра и музыкальных колонок.

Я видел, как медленно и торжественно развевается красное полотнище с золотым серпом и молотом. Ветер подхватил его, развернул во всю ширь, и оно затрепетало.

Я посмотрел на толпу зрителей за оцеплением. Люди не молчали. Женщины, дети, старики — все подхватывали слова.

Это было невероятное чувство единения.

Только прозвучала последняя строчка третьего припева, над аэродромом повисла звенящая тишина. Никто не шевелился. Только флаг хлопал на ветру. Чагаев медленно повернулся к строю и посмотрел на всех совсем другим взглядом. После такого исполнения гимна он не сразу смог дать команду.

— Вольно! — подал генерал команду, слегка улыбнулся и пошёл к трибуне.

Генерал армии выдержал небольшую паузу, обводя тяжёлым взглядом строй, словно давая улечься эмоциям после гимна.

— Товарищи офицеры, прапорщики, курсанты! Ваш юбилей совпал с кануном Дня армейской авиации. От руководства Министерства обороны и от себя лично, хочу вас поздравить и с этим большим праздником. И… как представитель «царицы полей», хочу сказать вам простые слова.

Он поправил микрофон, чуть наклонившись вперед, и продолжил.

— Каждый солдат знает цену вашей работе. Когда на земле становится жарко, когда голову не поднять от огня, он смотрит в небо. И звук ваших лопастей для солдат — это звук жизни.

Чагаев сделал паузу, во время которой раздались аплодисменты. Я в этот момент увидел, что Родин и Печка быстро начали уходить. Время поджимало, и им надо было уже готовиться к вылету.

— За последние годы вертолётчики прошли через ад. Афганистан, где «пчёлы» и «шмели» вытаскивали попавших в беду и доставляли важные грузы. Свежи в памяти пески Сирии и саванны Африки. Совсем недавно многие из стоящих в строю прошли через горы Абхазии. А кому-то выпало участвовать и в советской операции в Сербии. Везде где трудно, везде где льётся кровь, первыми приходите вы. Рискуя собой, прикрываете, спасаете, вывозите раненых.

Он помолчал, глядя на шеренги курсантов.

— Смотрите на стоящих в строю офицеров, сынки. Учитесь у них. Впитывайте всё, что вам дают инструктора. Вам, курсанты-лётчики, предстоит принять эту эстафету.

Генерал выпрямился и громко закончил поздравительную речь.

— Ещё раз поздравляю вас с юбилеем полка! Слава Советской армейской авиации! Ура!

Строй ответил троекратным «Ура!», а после перед строем появился большой стол с наградами.

— Приступить к награждению! — скомандовал Чагаев.

Генерал, Сайгасов, Хреков и наш замполит вышли к столу, готовясь начать награждать. Сегодня список был особенным. Наконец, пришли награды тех, кто участвовал со мной в грузино-абхазском конфликте.

— Указом Президиума Верховного Совета СССР за мужество и героизм, проявленные при выполнении служебного долга… — начал говорить замполит, зачитывая список награждаемых орденом «За личное мужество».

Я увидел, как из строя первым вышел старший лейтенант Паша Иванов, который был старшим инженерной группы в Гудауте. Генерал поздравил его и вручил коробку с наградой, сказав несколько слов. Следом выходили остальные офицеры, прапорщики и сержанты из инженерно-технического состава.

— Служу Советскому Союзу! — громко гаркнул один из прапорщиков, когда генерал вручал ему медаль «За боевые заслуги».

Генерал каждому крепко жал руку, задерживал ладонь в своей и что-то говорил не для протокола, глядя прямо в глаза. Он награждал не за красивые доклады, а за тяжёлый ратный труд.

Когда последний награждённый вернулся в строй, прижимая коробку с новой наградой к груди, над плацем снова нависла тишина.

Сайгасов, который всё это время стоял чуть позади с каменным лицом, понял, что его выход.

— Полк! Смирно! К торжественному маршу… Поротно! Дистанция одного линейного! Первая рота — прямо, остальные — направо!

Дирижёр поднял жезл, и оркестр вскинул инструменты.

— Шагом… Марш! — скомандовал Сайгасов.

Оркестр грянул марш, и бетон взлётной полосы снова отозвался гулким эхом под сотнями ботинок. Коробки шли идеально. Чёткий ритм, единый взмах рук, поворот голов — всё было отточено до автоматизма. Даже Сайгасов, немного расслабился, видя, что полк не подкачал и все в строю идут в ногу.

Как только последняя «коробка» прошла мимо трибуны и строй рассыпался, смешавшись с толпой гостей, я сразу направился к Тоне.

Она стояла рядом с Беллой Георгиевной, кутаясь в пальто, но глаза у неё сияли. Недалеко был Хреков, который смеялся вместе с Чагаевым и другими высокими гостями. Им уже показывали в сторону КДП и приглашали пройти туда.

Я увидел в толпе замполита