Сингония миров. Смотрящие - Валерий Петрович Большаков

— А этого, — торжественно произнёс Микконен, — прислали Духи Севера, чей покой мы нарушили! Хотят убедиться, что мы, наконец-то, ушли…

Тысяцкий не стал спорить, но зверёк действительно повернул назад, стоило им приблизиться к лагерю.

А там, среди съехавшихся вездеходов, было шумно и весело. Тарахтел генератор, заставляя мерцать десяток лампочек, болтавшихся на обвисших проводах, а военные, анжинеры, посадские бояре и приказные[1]галдели вразнобой, хлестали игристое из горлышка и радовались скорой победе над шведами.

— Всех в море! — бушевал кто-то.

— На ледник в рядок высадим! Голыми задницами, хо-хо!

— Всё им припомним, иродам!

Мигель принимал поздравления, шутливо отмахиваясь от славословий, хотя в текущий момент его волновала судьба не человечества и даже не народа, а всего лишь одной женщины, любимой и милой Нати.

Дважды он пытался дозвониться до Ландскроны, но из-за взрыва радиорелейная связь нарушилась, и лишь часа через два «Семашка» сама набрала его номер. Счастливая и довольная, она сообщила, частя, что родила девочку, светлокожую и синеглазую, а окрестила дочь Инкой, то есть, «прародительницей, предтечей» на местном наречии.

Весть обрадовала Мигеля — и ошеломила.

Нет, ему было ведомо, что в инкерийской традиции мать называет девочку самостоятельно, мнение отца учитывается лишь при выборе имени для мальчика. Вовсе не в этом дело!

Просто память сразу, резко и грубо напомнила о брошенной им Инне, Юлькиной маме. Тоже ведь, Инка…

Голос Нати уже отзвенел, а Сенизо всё ещё чувствовал себя оглушённым, испытавшим настоящий шок, что подавил волю и словно завертел дьявольский калейдоскоп, пересыпая не стекляшки, а воспоминания, вехи житья-бытья.

Вот веха первая — в колхозе, на берегу реки. Всё происходило в точности, как в «Альфе» с Михой Гариным, только будущий Браилов не впечатлился робкими возражениями Инны о том, что «она не готова», а слегка поднажал, совсем чуть-чуть — и девушка сдалась. «Постельная сцена» в сарае случилась чуть позже…

Веха вторая: счастливая Дворская на своей первой кинопробе.

Веха третья: Москва, Ленинские горы. Он несёт Инну Гарину в свадебном платье, представляя себе, что на руках у него Наташа Ивернева… Фотографию сего действа он потом подарит Михе, умолчав о контексте.

Веха четвёртая: он бережно прижимает к груди свёрток с новорожденной Юлей.

И последняя веха: Лубянка, кабинет следователя. Елена фон Ливен кладёт перед ним фото Инны из морга…

Вот такой развесёлый калейдоскоп.

Это была для него ещё одна бомба, только взорвалась она внутри, в душе. Мигель даже лицом переменился.

«Росита» не сразу догадалась, что с ним происходит, а когда поняла, глянула сочувственно: жизненный цикл замкнулся.

Поколебавшись, она всё-таки приблизилась к Сенизо, и положила ладонь на его сильное плечо.

— Прошлое тебя никогда не отпустит, Миша… — тихо заговорила Марина. — Но в итоге ты получил даже больше того, о чём мог мечтать в юности: своё государство и свой народ, который признал тебя лидером!

Мигель отёр лицо, словно придя с мороза в тепло, и мягко улыбнулся:

— Ты права… И я же ещё Юльке не звонил!

Воскресенье, 17 ноября. Ближе к вечеру

«Дельта»

Ингерманландия, Нотебург

Нотебургская гостиница «Три ястреба» издавна славилась своей ресторацией — повара тут были сущими мастерами, да и бочки с «Нотебургским светлым» привозили прямо с пивоварни.

Однако постояльцев влекла и другая услуга — хозяин заведения держал особые комнаты для тайных встреч, гарантируя, что ни одно сказанное в них слово не покинет толстых стен. Вот и сейчас в угловой башенке принимали высоких гостей…

Из панорамных окон со свинцовыми переплётами, застекленными мелкой раскладкой, открывался дивный вид на старинную шведскую фортецию, крепко сидящую на острове посреди Нейовы, а в обшитых потемневшим деревом простенках висели бело-синие глянцевые блюда с видами городов Ганзы.

По круглому дубовому столу вольно развернулась карта Балтики, сбоку скромно приткнулись кружки с пивом, да вяленые креветки. Несколько свеч, отекавших воском в бронзовом канделябре, испускали слабый оранжевый свет, отгоняя мрак в тёмные углы.

Тысяцкий Селифонтов молчал долго, словно испытывая терпение. Потом крякнул и проговорил глухо, не поднимая глаз:

— Ну цто, Велимир Лукич… Появилась-таки у наших границ новая силища!

Борецкий усмехнулся одними губами:

— Силы у границы мы и раньше видали. Швед, ливонец, немец… Всех знаем.

— Эта — незнаемая, — засопел Селифонтов. Помолчав, будто подбирая слова, заговорил снова: — Был я днями в Виборге. Возле башни Святого Олафа…

Борецкий поднял бровь:

— А-а… Когда флаг поднимали?

— Когда поднимали, — степенно кивнул тысяцкий. — Бело-синий. Инкерийский. Народ ревел так, цто камень дрожал! И чёрные там были. Только никто никого не резал. Никто не орал про кровь и про месть. Просто… радовались.

— Это редкость, — признал Борецкий. — Обычно такие народы, не имевшие своей державы, наперво выжигают дотла прошлое.

— Вот именно, — веско молвил Селифонтов и впервые посмотрел Посаднику прямо в глаза. — А эти — нет. Даже Ландскрону не стали переименовывать! И Нотебург с Виборгом оставили как есть. Шведских поселенцев не выгнали… Вот ведь до цего! Оба языка: свой и русский, в законе закрепили — и не дрогнули. А ведь могли и нас, посадских, в захватчики записать! — Он провёл ладонью по столу, будто стирая невидимую пыль. — У меня тогда цувство было… цто их государство не вчера родилось.

Цто оно стояло где-то в тени веками, а теперь просто взяло, да и вышло на свет!

Борецкий помолчал. Потом сказал задумчиво:

— Ты знаешь, Данила Святополкович… А ведь и у нас было нечто похожее.

— Рюрик? — прищурился Селифонтов.

— Он самый. Безродный варяг, чужак! Черномазый, как тогда писали. А стал князем Земли Новгородской!

— Угу… — насупился Данила. — Стало быть, у инкери появился свой Рюрик… А, знаешь, цто самое пугающее?

— Догадываюсь, — невесело хмыкнул Борецкий. — Он не играет в революцию.

— Во-во! Где крикливые демагоги? Где брехливые болтуны? А нету! Народные комиссары — все спецы. Та же Иверень… Она же врач от Бога! Самый настоящий — сто́ящий! — нарком здравоохранения. Или Коста этот… как его… Вальдес! И тоже не кто-нибудь — председатель ВЧК. Нашей Госпо́де у них бы поучиться… — Он вдруг понизил голос, навалившись на массивную столешницу: — А ещё… была там женщина.

— Какая женщина? — насторожился Борецкий.

— Вот, не понял, цто за имя у неё… Сенизо то Роситой звал её, то Мариной. А звание ейное — полковник… — Селифонтов напряг память. —