Злая: Детство - Грегори Магуайр

У Эльфи нет склонности к анализу человеческого поведения, её это не слишком интересует. Куда больше её занимают Животные и то, что они знают, а она – нет и знать не может. Ей редко приходит в голову, что о природе её сестры или брата можно задать те же самые вопросы. Несса и Панци – всего лишь наросты на ткани её жизни, дополнения, настолько привычные, что она их почти не различает. И всё же, поднимаясь по склону к кедровой роще, Эльфи едва ли не впервые задумывается: каков он на самом деле, этот маленький вертлявый Панци? И способен ли он сам различать – врёт он или нет? Может, никто не способен. Может, и она сама – тоже.

Дальше её рассуждения не идут, но вот она уже в третий раз карабкается на холм – в надежде, что Панци, с умыслом или без, сказал правду и Карликовые Медведи всё ещё прячутся где-то поблизости. Может, она ведёт себя слишком назойливо, суёт нос не в своё дело и лишь досаждает беглецам? Может, из-за этого они предпочли исчезнуть? Или просто сбежали – когда местные мальчишки начали дразнить их, а мужчины – угрожать. Или их в самом деле уже убили. Возможно, она так и не узнает. (Она и не узнает.)

Однако в кедровой роще, недалеко от того места, где состоялась последняя дорогая её сердцу встреча с Лолло-лолло и Нери-нери, она находит не Скийоти, а мальчишку Парииси – того самого, с зеленной жемчужиной в ухе. Он сидит на чём-то вроде одеяла, на земле перед ним лежит раскрытая книга. Приближение Эльфи он услышал ещё прежде, чем она его заметила. Теперь он смотрит на неё в упор – взгляд у него открытый, насмешливый и боевой.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она, уперев руки в бока, словно это её холм.

– Вероятно, жду тебя, хотя вовсе этого не задумывал.

– Я Эльфи.

– Я знаю, кто ты. Я сбежал сюда, чтобы спокойно почитать. А ты зачем мне мешаешь?

– Я сказала: «Я Эльфи». Ты же должен назвать в ответ своё имя? По-моему, обычно так и происходит.

Он смеётся.

– Если делать всё как положено. Не думал, что ты так умеешь. Ну ладно. Я – Парииси Тоор. И всё-таки зачем ты забралась так далеко от своего священного поста?

Она не удостаивает его ответом. Она не желает делиться своими опасениями насчёт Карликовых Медведей и уж тем более намекать этому подозрительному парнишке, что, возможно, они затаились где-то поблизости. Она их не выдаст. Даже если случай, распоряжающийся судьбой, нечаянно привёл сюда этого чудака.

– Что ты читаешь? – спрашивает она, чтобы сменить тему.

– Полемику о классе и статусе, если тебе так интересно.

– Ну, у меня нет никакого класса и статуса, так что сказать мне об этом нечего. А что такое полемика?

– Спор на повышенных тонах, из которого можно извлечь пару стоящих мыслей, если сумеешь пробиться сквозь бушующие страсти.

Ей бы хотелось, чтобы он убрался отсюда, тогда можно было бы встать и покричать в листву, позвать Медведей.

– А у Животных класс и статус есть? – спрашивает она против воли.

– Извини, но я вообще-то тут читаю. Молча. Я никого не приглашал к обсуждению.

– Жаль. – Из некого смутного желания напакостить, сама не до конца понимая почему, она опускается на землю. Не на его одеяло, но достаточно близко. – Но раз уж ты здесь. Я тебя замечала время от времени – ты слоняешься где-то в задних рядах нашего собрания. Ты хочешь обратиться в веру?

– Нет. Не хочу. Да мне и не позволят. Дядя об этом и слышать не хочет. Это тоже вопрос класса и статуса. Он член городского совета, Парииси Менгаал.

– Подумаешь! Вот мой отец – священник. Но если тебя не тянет к унионизму, чего же ты всё время приходишь?

– Мне нравится, как ты поёшь. – Он говорит это прямо ей в глаза, открыто и смело; она чуть не вздрагивает от этой грубой честности. С ходу придумать остроумный ответ не получается. Возможно, ему становится немного её жаль, но он продолжает: – Раньше ты пела чаще, но потом стала куда-то исчезать на большую часть утра.

– Я, э-э, слушала всякие уроки. Пока всё не развалилось.

– Ты по ним скучаешь. По глазам видно.

– Ты меня что, изучаешь? Это как-то жутковато, ты в курсе?

Он пожимает плечами.

– Да мне как раз это понятно. Поэтому я сам тут и читаю про классы и статусы, а не таскаюсь за дядей по делам совета – это же скукотища.

Он примерно её возраста или чуть старше. Трудно сказать. Он знает то, чего не знает она, и нисколько с ней не тушуется. Возможно, таким непринуждённым и открытым он может быть, только сбежав из своей среды. Из пространства классов и статусов. Он закуривает сигарету.

Эльфи вдруг приходит в голову сравнение с её отцом: он всю жизнь ведёт службу в сырой глухомани и потому в чём-то ограничен меньше, чем настоятель какого-нибудь сельского прихода в Манникине. Видимо, так бывает с людьми, которые находятся на своём особом месте, отдельно от других. Но для самой Эльфи это принципиально новый путь познания: сопоставление опыта одного человека с опытом другого. У неё голова идёт кругом.

– Расскажи мне что-нибудь о том, что ты читаешь – и что ты сам об этом думаешь.

Они проводят в тени кедров почти всё утро. К тому времени, как Эльфи поднимается на ноги, надежда выманить Скийоти из укрытия уже оставлена. Её мысли переключаются на соглашение, которое наскоро сложилось у них с этим чересчур взрослым юнцом.

Некий неловкий предварительный договор, в котором ни одна сторона не разбирает, кто сколько платит и что получает. И даже зачем всё это нужно. Кроме того, что обсудить всё как следует – очевидно, первый этап этой затеи, и с ним успешно справляются оба.

Если Эльфи сумеет отстоять для себя несколько часов личного времени – между началом утреннего собрания и его завершением, – то они вдвоём смогут встречаться для занятий здесь, в кедровой роще, с видом на лагуну и плавучие сады, на холме, с противоположной стороны которого расположены рисовые террасы, а внизу – головоломка бревенчатых построек Оввельса. Если кто-то из них не сможет прийти, другой не обидится и не расстроится. Это единственное условие. А там будет видно.

И что-то вправду становится видно – хотя они сами не