Сквозь лед и пламя - Андрей Владимирович Булычев

эту тропу вообще молчали, или, может, не знали, но местным-то всё ведомо. Идти туда – это лишние восемнадцать вёрст через горы. Чем выше, тем холоднее, на вершинах уже и снег лежит. А что делать? Только всё одно провожатый нужен, без него никак.

– Ваше сиятельство! – шагнул вперёд Алексей. – Командир дозорных, пока его люди путь и лодки искали, с жителями переговорил, они ему про местного охотника рассказали. Говорят, он все тропы тут знает и к французам у него личная неприязнь. Может, попробовать с ним сговориться?

– Охотник?! Все тропы знает?! – воскликнул Суворов. – Кто таков?! Как зовут?

– Антонио Гамма, ваше высокопревосходительство.

– Семён! – подозвал адъютанта фельдмаршал. – Бегом к бургомистру! Пускай скажет, где у него тут охотник по фамилии Гамма проживает. Или лучше пусть провожатого тебе даст. Сюда его приведёшь, я лично к нему пойду!

– Слушаюсь! – козырнул Ставраков[20] и поспешил в город.

Розенберг, наклонившись, вглядывался в карту:

– Ваше высокопревосходительство, но перевал Рошток – это же путь без дорог. Там, поди, сейчас и дикий зверь даже не ходит. Как же мы обозы, пушки протащим?

– Протащим, – отрезал Суворов. – На руках пронесём. Андрей Григорьевич, француз нас там не ждёт, это главное. А дорогу, которой нет, мы для себя проложим.

Дерфельден, старый соратник, молча кивнул. Он как никто другой знал Суворова – если тот что-то решил, значит, так и будет.

– Готовьте войска, господа! – приказал фельдмаршал. – Выступаем завтра на рассвете. В авангарде следует Багратион и Егоров. За ними – основные силы. В арьергарде – Розенберг. Проверить у солдат обувь, провиант и патроны. В горах лёгких прогулок не будет.

Генералы козырнули и разошлись. Алексей вернулся в трактир, где его ждали Гусев и Рогозин. В углу, у печи, грелись Колеганов и Вьюгов – оба с серыми от усталости лицами.

– Ну, что решили? – поинтересовался Сергей.

– Идём через горный хребет, – ответил, скидывая шинель, Егоров. – Росшток называется. Завтра с утра выступаем авангардом.

Рогозин крякнул:

– Через горы? Ваше превосходительство, кони устали, у некоторых подковы на камнях слетели, а без них по горам только в пропасть лететь. И так уже дюжину вьючных потеряли, было дело, и сама поклажа в пропасть срывалась. У людей обувка начала ветшать, вот-вот на запасную перейдут.

– Если кони расковались – к кузнецам, – отрезал Алексей. – У нас целая ночь ещё есть. Двойную, тройную цену им платите, лишь бы поправили. По сапогам тоже смотрите, какие можно – пусть тут чинят, не спешат менять, впереди у нас ещё долгий путь, всегда успеют на запасные перейти. А если совсем без обуви останутся – это верная смерть в горах. Колеганов, с провиантом что?

Полковой провиантмейстер, тяжело поднявшись, одёрнул мундир:

– Плохо, ваше превосходительство. Вьюков много потеряно. Сухарей – на неделю, если в обрез. Крупы дней на пять. Вяленое мясо ещё, конечно, есть, и панфорте с толканом. Мулов жалко: кроме коней пять в пропасть улетели, один захромал, долго не пройдёт.

– Сколько всего фуража осталось?

– Считай, половина от того, что из Таверно брали, – ответил капитан. – А по провианту – ещё на себе егеря в мешках несут, но туда ведь много не положишь, патроны большой вес забирают. Ещё и эта сырая погода – сухари размокли, заплесневели, гнить начали.

Егоров помолчал, потом обернулся к Вьюгову:

– У тебя как, Семён?

Молодой поручик держался бодрее других, хотя глаза провалились от недосыпа.

– Гаубицы наши целы, ваше превосходительство. Все на мулах. Каждая на три части разобрана. А к ним мы ещё заряды везём. Вот и забрали наши орудия добрую треть животных. Патронов – сумка на брата, и в патронташах ещё. По пять десятков на каждого во вьюках едут – теперь, может, чуть меньше после потери коней. Гренад не осталось в запасе, в ротах только те, что на егерях в гренадных сумках. Много у туннеля и у Чёртова моста извели.

– Да-а, это не по равнине маршем идти, – Алексей покачал головой, – горы не терпят никакого небрежения. Где-то упустил чего, оно тут же и вылезет. Ладно, ладно, это я вам не в вину, – махнул он рукой вытянувшимся офицерам. – Знаю, с каким тщанием готовились. Альпы, мать их! Завтра с рассветом выступаем, господа. Что можно поправить за ночь – поправляйте. На отдых тоже себе время найдите, хотя бы четыре полных часа, но чтобы поспали, иначе обессилеете. Сергей Владимирович, проверь, чтобы отбой пораньше пробили. Всем спать, кроме караульных, – тех менять через каждые два часа.

Офицеры разошлись. Алексей вышел на крыльцо, посмотрел на заходящее солнце. Напев солдатской песни летел над черепичными крышами Альтдорфа, над Люцернским озером и уставшими людьми. Подошёл Гусев и встал рядом.

– Думаешь, пройдём через Альпы?

– Пройдём, – тихо ответил Егоров. – Суворов же сказал – пройдём. Значит, пройдём. Ты же знаешь – с кем с кем, а уж с ним везде армия пройдёт. Семьдесят лет Александру Васильевичу, ему бы ещё пяток лет для России пожить…

Ночь опустилась на городок быстро. Костры догорали, часовые перекликались в темноте. Где-то в обозе возились с мулами, перекладывали последние вьюки, перебирали поклажу.

Капишников, сменившись с караула, подсел к костру, протянул озябшие ладони к огню.

– Тихон, спишь? – спросил он.

– Не сплю, – отозвался Лыков из темноты. – Думаю.

– О чём?

– О том, что завтра опять в горы. И послезавтра, и через неделю. И когда это кончится – никто не знает.

– Кончится, – буркнул, завозившись, Горшков. – Всё когда-нибудь кончается. Главное – живыми остаться.

Кузька, закутанный в башлык, пошевелился:

– Фрол Иванович, а там, за горами, чего? Швиц? Тот самый, куда мы идём?

– Тот самый, – ответил ефрейтор. – А оттуда, говорят, до дому рукой подать, напрямик топать.

– Брешешь ты, Иваныч, – усмехнулся Южаков. – От Швица до России, говорят, тыщщи вёрст пути. Там за ним наши, корпус Римского-Корсакова стоит. Опять, похоже, у Рейна воевать француза будем. Так что какой уж там дом.

– Ну ладно, соединимся – и то легче будет, – проворчал командир отделения, – Свои, русские, всё не одним воевать.

– Это да, веселей, – согласился Южаков. – Да и, говорят, равнина там. Не эти проклятущие горы, и провианта вдоволь.

– Спать давайте, балаболы, – бросил Горшков. – Завтра чуть свет подъём, а вы всё лясы точите.

Костер догорал, ночь обнимала землю. Где-то в темноте зашевелились, закашляли, заворочались. Армия готовилась к самому тяжёлому переходу в своей истории. На рассвете, едва небо начало светлеть, по лагерю ударила барабанная дробь. Солдаты поднимались молча, без обычного утреннего ворчания. Каждый понимал – сегодняшний день будет важным. Рогозин и Гусев носились между ротами, проверяя готовность. Колеганов, закутанный в шинель, пересчитывал последние мешки с провиантом. Вьюгов с пионерами крепил разобранные гаубицы к опорным жердям.

Алексей с верхней ступени крыльца оглядывал полк. Люди выглядели усталыми, но в глазах читалось то особенное выражение, какое бывает перед большим делом: решимость, готовность и слегка