Сквозь лед и пламя - Андрей Владимирович Булычев

Кузька, дрожа от холода, прижался к камню и попытался закутаться в шинель. Зубы его выбивали мелкую дробь.

– Дядька Тихон, холодно, замёрз, сил нет терпеть, – прошептал он.

– Знаю, что замёрз, – буркнул Лыков. – Все замёрзли. Ты вот что, Кузька, вставай-ка да иди с Ильюхой за водой. Движение – оно того, согревает. А мы тут костёр пока разведём хоть из кустьёв.

Кузька нехотя поднялся и, пригибаясь от ветра, побрёл за Дорофеевым к ручью.

Огонь развели с трудом – сырой кустарник дымил больше, чем горел, но всё же давал хоть немного тепла. Над огнём повесили котелок, и через несколько долгих минут, когда вода закипела, засыпали толкан. Запах разварной ячменной муки смешался с запахом дыма и вяленого мяса.

– Эх, сейчас бы панфорте по кулаку на брата, – мечтательно протянул Капишников, доставая из мешка завёрнутый в холстину кусок. – Хоть и жёсткий, а какой сытный. И главное – сладкий, сил прибавляет. Жаль, мало.

– Ты побереги, побереги его, – посоветовал Горшков. – Неизвестно, сколько нам ещё по горам мыкаться. Может, это последний наш привал с горячей едой.

– Не каркай, Фрол Иванович, – поморщился Лошкарёв. – До Швейцарской столицы дойдём, а там, говорят, долины тёплые, трава зелёная, коровы пасутся и даже виноградники есть.

– А ещё сказывают, сыр у них знатный, – перебил Калюкин.

– Слышал я про их сыр, – проворчал Лыков. – Гниль одна, а не сыр. Наши, рязанские али вологодские бабы в сто раз лучше делают.

К ночи ветер усилился, и в горах завыло, загудело, засвистело на все лады. Костры гасли один за другим – ветер раздувал пламя, но тут же забивал его снегом, который вдруг повалил с неба.

– Матерь Божья, – выдохнул Кузька, глядя на кружащиеся в воздухе белые хлопья. – Снег же, дядька Тихон! Снег в сентябре! И какой крупный!

– А ты думал, – отозвался Лыков, закутываясь в шинель и натягивая башлык на самые глаза. – В горах, брат, всё бывает. Ты ложись поближе к камню, спиной, чтоб ветра не было, пологом закутайся и спи. Утром дальше пойдём.

Ночь выдалась страшная. Люди лежали вповалку, прижимаясь друг к другу, пытаясь сохранить хоть немного тепла. Снег засыпал их, забивался в рукава, за воротники, таял и снова замерзал, превращая одежду в ледяной панцирь.

Алексей не спал. Он обошёл все посты, поговорил с каждым караульным, проверил, как устроились раненые. Потом вернулся к своему костру, где грелись Гусев, Милорадович и ещё несколько батальонных офицеров.

– Холод собачий, – поёжился Живан, протягивая руки к едва тлеющим углям. – Алексей, сколько нам ещё так мучиться?

– Сколько надо, – коротко ответил Егоров. – Гамма говорит, завтра к вечеру перевал пройдём. Если, конечно, буран не разыграется.

– А если разыграется?

– Значит, будем ночевать на перевале ещё, – Алексей пожал плечами. – Другого пути нет.

Милорадович вздохнул и замолчал. Что тут скажешь? Суворов решил – значит, так тому и быть.

Утром подъём был ещё тяжелее, чем накануне. Люди с трудом поднимались, растирая замёрзшие ноги и руки. У многих губы посинели, лица осунулись, глаза ввалились. Но никто не жаловался – все понимали, что отступать теперь некуда. Тропа, засыпанная свежим снегом, едва угадывалась под ногами. Гамма шёл впереди, то и дело останавливаясь и вглядываясь в скалы. Он что-то бормотал себе под нос по-итальянски, но никто, кроме Суворова, не понимал его слов. Александр Васильевич, как и вчера, шёл всё время рядом с проводником. Фельдмаршал был спокоен и сосредоточен, словно этот переход был для него обычным делом. Только иногда, когда ветер особенно сильно бил в лицо, он прикрывал глаза и плотнее закутывался в сюртук.

– Синьор генерал, – обратился к нему Гамма, останавливаясь и указывая рукой вверх. – Там, на той вершине, французский пост. Маленький, человек двадцать. Но они нас увидят. Если мы пойдём напрямую, они успеют предупредить гарнизон в долине.

Суворов прищурился, вглядываясь в скалы. Действительно, на вершине, саженях в трёхстах выше, виднелись еле заметные фигурки часовых.

– Что предлагаешь, друг мой? – спросил он.

– Надо послать людей в обход, – ответил Гамма. – Вон там, – он указал на узкую расщелину, – можно близко подобраться. Тропы никакой нет, но ваши егеря пройдут, я видел, как они ходят. Они зайдут французам за спину и снимут пост без шума.

Суворов обернулся к Егорову:

– Алексей Петрович, не разумеешь по-местному? На той вершине, со слов проводника, пост неприятельский в два десятка штыков стоит. Чтобы не сообщили раньше времени о нас начальству, нужно разбить его. А подступить лучше по той вон расщелине. С этим делом только твои егеря справятся.

– Слушаюсь, ваше сиятельство, – козырнул Егоров. – Есть разбить пост. Лужина ко мне! – отдал он указание следующему по пятам Никите.

Выслушав приказ, фельдфебель молча кивнул и поспешил к своим. Через несколько минут пара десятков егерей из Дозорной роты скрылись в расщелине. Прошло около часа. Войска замерли в ожидании, стараясь не шуметь. Наконец наверху на тропе мелькнула фигура, и до головы колонны долетел короткий свист – условный сигнал.

– Пошли! – скомандовал Егоров.

Колонна двинулась вверх. Когда передовые поднялись на вершину, французского поста уже не было. Пятеро солдат во главе с унтер-офицером лежали на камнях, остальные, связанные по рукам и ногам, сидели у скалы, испуганно глядя на охраняющих их егерей.

Лужин, вытирая тряпицей окровавленный кинжал, коротко доложил:

– Под скалой заряд пороховой был заложен, ваше превосходительство, фитиль мы там сдёрнули. Караул чисто срезали. Тех, кто пытался стрелять, пришлось успокоить. Остальные живые, можно допросить.

– Потом, – махнул рукой Егоров. – Сейчас главное – идти дальше. Вяжите их и тащите с собой. В долине разберёмся.

Несколько часов занял труднейший спуск. За очередным распадком, наконец, открылась широкая долина, залитая солнечным светом. Внизу зеленели луга, виднелись деревеньки, паслись коровы. Контраст с ледяными скалами, только что оставленными за спиной, был разительным.

– Гляньте, братцы! – закричал Кузька, показывая рукой вниз. – Трава! Кругом зелёная трава, деревья и дымок над домами!

– Воистину, после такого – край обетованный, – выдохнул Южаков, с трудом веря своим глазам. – Вот ведь только сквозь пургу брели.

Впереди была жилая равнина, но до неё нужно было ещё добраться. Тропа, размытая дождями, превратилась в скользкое месиво. Люди падали, скатывались вниз, поднимались и снова шли. Мулы скользили, теряли вьюки, и егерям приходилось снова и снова поднимать поклажу, перевязывать ремни, подталкивать усталых животных. Отделение Чижова, помогавшее тащить разобранную гаубицу, особенно тяжело пробиралось по затяжному спуску. Один из мулов, поскользнувшись, рухнул в пропасть, увлекая за собой самую тяжёлую часть орудия.

– Стой! – закричал ефрейтор. – Не подходи к краю! Ваше благородие, гаубица сорвалась!

Вьюгов подбежал к обрыву, заглянул вниз. В ста саженях, на острых камнях, лежал разбившийся мул. Орудийный ствол, вывалившись из вьюка, уткнулся в скалу.