Сквозь лед и пламя - Андрей Владимирович Булычев

– А Розенберг, – фельдмаршал повернулся к стоявшему у стены генералу, – останется здесь, в этой долине, вместе с Милорадовичем и Егоровым. Ваша задача, господа, прикрывать отход армии и держаться любой ценой, пока мы не пробьёмся на перевал Прагель.

– Слушаемся, ваше сиятельство! – воскликнули трое. – Есть держаться!

– Знаю, вы не подведёте, я верю! – воскликнул Суворов. – Помоги вам Бог!

Он перекрестился широким, размашистым крестом, поклонился на четыре стороны – но не иконам, кланялся генералам, солдатам, всей своей армии, что оставалась там, за стенами. Потом выпрямился, и лицо его, ещё минуту назад влажное от слёз, стало жёстким и собранным.

– Спасибо, господа. А теперь все по местам. Выступаем через два часа, как стемнеет. Время не ждёт.

Генералы зашевелились, загремели саблями, зашаркали сапогами по каменному полу. В дверях Розенберг придержал Егорова за локоть, отвёл чуть в сторону, чтобы их не слышали.

– Алексей Петрович, ситуация следующая, – произнёс он, понизив голос. – Как только основные силы армии начнут движение, Массена непременно об этом узнает. Скрыть отход не получится, у французов здесь большая сеть агентов. И весь удар придется на нас.

– Понял, Андрей Григорьевич. Значит, встаем в арьергардный порядок и готовимся к бою, не теряя времени, – ответил Егоров.

– Именно, – кивнул Розенберг. – Нам нужно выиграть время и не дать противнику сесть армии на хвост. Силы у Массены превосходящие, так что лобовое столкновение в растянутых колоннах исключено. Нам, генерал, нужна такая позиция, где численное преимущество французов будет нивелировано рельефом. Проведём рекогносцировку местности по пути отхода армии и найдём удобное, узкое место, где мы сможем закрепиться и сдерживать их до последнего. Там и расположим полки.

В лагере известие о разгроме Корсакова и предательстве австрийцев облетело все палатки и бивуаки за какие-нибудь полчаса – не осталось ни одного костра, ни одной солдатской артели, где бы об этом не говорили. Но паники не было, той грязной, животной паники, которая отнимает физические и душевные силы и заставляет бежать, не разбирая дороги. Солдаты, узнавшие, что они в окружении, что помощи ждать неоткуда, что все их труды, все переходы, вся кровь, пролитая в Италии и на горных перевалах, – всё оказалось брошено на ветер, не метались и не кричали. Они молчали, и это угрюмое молчание было тяжелее любого крика. Кто-то перебирал патроны, выравнивая их в подсумке ровными рядками, проверяя, не отсырел ли порох. Кто-то чистил оружие – ветошью, старательно, до блеска, зная по опыту, что в горах чистое ружьё спасает не хуже штыка. Кто-то сидел у костра, подкидывая ветки, смотрел в огонь, и мысли его были где-то далеко – в России. В этом молчании не было отчаяния, а была та глубокая, холодная собранность, которая приходит к людям, когда назад уже не отступить, когда позади только что пройденный путь, с телами павших товарищей, а впереди – либо победа, либо смерть.

Волонтёры Пяткина устроились под навесом старого сарая, сколоченного из грубых, почерневших от времени досок.

Игнат сидел на корточках, положив винтовку поперёк колен, и неторопливо, с особенной тщательностью, проверял затворный винт.

Кудряш привалился спиной к стене, перебирая пули: каждую подносил к глазам, взвешивал на ладони, иногда откладывал в сторону – неровная, с заусенцем, такую в горах пускать не годится, нужно поправить.

Жалейкин дремал, прислонившись к косяку, но рука его лежала на прикладе, пальцы чуть сжимали ложу, и даже во сне он был готов вскочить и вступить в бой.

– Пахомыч, – негромко произнёс Кудряш, откладывая очередной свинцовый цилиндрик и глядя на командира в упор. – А правду говорят, что Корсакова вчистую разбили? Всю армию? И что австрийцы наших бросили?

– Правда, – ответил Пяткин, не поднимая головы. – Не всю вроде, но так, что она уже не воюет. Пушки бросила и отошла. А австрийцы, как всегда, побежали первыми.

– Значит, мы тут одни? – Кудряш отложил патронную сумку, и в голосе его не было страха – было только то спокойное, почти будничное любопытство человека, который уже давно всё понял, но хочет услышать подтверждение, чтобы окончательно для себя принять.

– Получается, одни, – откликнулся Пяткин, и голос его прозвучал так же буднично, словно речь шла не о гибельной ловушке, а о каком-то пустяковом деле. – Мы одни, а вот французов вокруг – тьма, и дороги, по которой можно уйти спокойно, нет, Ваня. Только та, через которую мы сами себе путь проложим.

Кудряш помолчал, глядя на огонь, потом усмехнулся краем рта – невесело, с задиристым спокойствием, которое в их деле заменяло и молитву, и проклятие.

– А ведь мы, Игнат Пахомыч, привыкли одни драться, – произнёс он, и голос его стал задумчивым, почти мечтательным. – Ты вспомни Дунай и Балканы, когда по тылам у басурман ходили. А Кавказ, когда вдали от армии горцев громили? И там были одни. К ляхам под Варшаву тайным дозором явились – опять одни. Да и тут, в Италии и в Альпах, тоже так. И ничего. И тут прорвёмся.

– Прорвёмся, – подтвердил Пяткин, и в его коротком слове было больше уверенности, чем в любом длинном рассуждении. – Не впервой.

Луковкин, сидевший на сене, поднял голову и отодвинул в сторону пустой котелок, который до этого бесцельно вертел в руках. Лицо его было задумчивым.

– А я вот о чём мыслю, братцы, – промолвил он. – Австрийцы – они же всё знали. Не могли не знать. Знали, что на Корсакова все силы француз копит, чтобы разбить. Знали, что дороги через этот злосчастный Росшток нет, что мулов нам в достатке не будет и что мы в ловушку идём. И молчали. Сидели в своих канцеляриях, в Вене, в своих чистых белоснежных мундирчиках, и ждали, когда мы тут все сдохнем! Чтобы одним со славой и землёй Италийской, которую мы же им и добыли, остаться. Потому что слава эта вот тут им, – и он провёл ребром ладони по горлу. – Потому что это наша слава.

– Значит, так им надо было, – буркнул Травкин, не поднимая глаз. Он сидел на корточках и ровнял бруском штык, убирая зазубрины. – Чтобы мы здесь все перемёрли. Тогда они скажут: русские, мол, не умеют воевать, это всё мы французов били, а они так – сбоку припёка.

– А мы не помрём, – произнёс Жалейкин, не открывая глаз. Голос его был глуховатым, сонным, но в нём чувствовалась та же спокойная, непоколебимая уверенность, что и в словах Пяткина. – Мы пройдём. Через Прагель этот, через Паникс, через что угодно, но пройдём. Потому что мы – русские и с нами Суворов.

– Это верно, – согласился Луковкин. – С таким фельдмаршалом, как наш, не пропадёшь. И без фельдмаршала, небось, не пропали бы, а с ним и подавно.

Пяткин щёлкнул курком винтовки, провёл ещё раз чистым уголком ветоши по стволу, проверяя чистоту, и