Сквозь лед и пламя - Андрей Владимирович Булычев

– Ладно, – сказал он, и голос его стал деловитым и спокойным. – Через два часа армия выступает. Проверить ещё раз заряды. В горах лишняя пуля дороже золота, а лишняя минута – жизни. И помните, что Егоров сказал: мы здесь не для того, чтобы геройски погибнуть, мы здесь для того, чтобы живыми дальше пройти.

В другом конце лагеря, у вьюков, где хранились полковые запасы, Рогозин и Колеганов подсчитывали остатки провианта. Александр Павлович сидел на корточках, водя пальцем по столбцам цифр, выведенных на клочке бумаги карандашом. Лицо его, обычно розовое, с румяными щеками, теперь казалось серым, из-под набрякших век глядела тяжелая, накопившаяся за дни перехода усталость. Рядом валялись пустые мешки, рассыпанные по земле крошки от сухарей, стоял чугунный котёл, в котором ещё утром варили кашу.

– На три дня выходит, – изрёк он глухо, поднимая голову. – Если в обрез. А потом только сухари, да и тех по горсти на брата. Вяленое мясо кончилось ещё вчера, крупы – позавчера. Толкана на две засыпки. У местных ничего нет.

– А патроны? – спросил Колеганов. Он стоял рядом, опершись на оглоблю, и сверяясь со своим листом, смотрел на бумагу Рогозина сверху вниз. В его голосе слышалась явная, глухая тревога.

– Патронов – во вьюках по три десятка на брата, ну и у людей с полсотни с собой, не больше, – с сожалением произнёс Рогозин. – Да и те не все добрые – есть подмокшие, есть со слежавшимся порохом. Считай, четверть точно отбракуют. Было бы больше, да сам знаешь, Петрович приказал с другими поделиться. У армии вообще зарядов не осталось. У багратионовских, вон, хорошо если дюжина у каждого была.

– А помнишь, Александр Павлович, что австрийцы говорили?.. – задал вопрос Колеганов. – Идите спокойно, в предгорьях склады боевыми припасами полны, мулов пригонят, и что провиант с фуражом будет.

– Да всё я помню. – Старший интендант тяжело вздохнул и отвернулся, чтобы не видеть этих пустых мешков. – Как же не помнить. И про мулов помню, и про сухари. И что мы пять дней в Таверне впустую простояли, милости ожидая.

– Вот и я помню, – промолвил провиантмейстер и убрал бумагу за пазуху. – Теперь-то понятно, почему мы столько зарядов с собой везли, почему мулов на свои закупали, почему двойной запас патронов на себе тащили? Говорили, что всё пригодится? И вот…

– Выходит – не зря, – тихо сказал Рогозин, глядя в темноту, туда, где за скалами уже сгущалась ночь. – Ничего не зря, капитан. Главное – чтобы люди выдержали.

– Выдержат, – прошептал Колеганов с потаённой надеждой. – Наши-то уж точно выдержат. Не впервой.

Алексей, выйдя из монастыря, направился не к своему шатру, а медленно пошёл по лагерю, к тем кострам, возле которых люди готовились к выступлению. Он знал по опыту: в тот час, когда всё висит на волоске, самое страшное для солдата – это одиночество и неопределённость. В такой момент он непременно должен видеть своё начальство. И нужно оно не для того, чтобы кричать и строго приказывать, а чтобы оно просто было, чтобы сказало слово, ободрило и посмотрело своим людям в глаза. Тогда и люди будут держаться крепче, потому что знают: их не бросили, их командиры с ними и готовы разделить любые трудности, выпавшие на всех.

Гвардейцы были хмуры, но спокойны. Около одного костра сидели, перебирая патроны, егеря, делали они это не спеша, с той основательностью, которая бывает у людей, знающих цену каждому заряду. Около другого уже закончили с делами и спали, приткнувшись к заплечнику и укрывшись пологом. У третьего двое чинили упряжь, перешивая сыромятный ремень у лопнувшей постромки и неторопливо, вполголоса переговариваясь о чём-то своём, о домашнем, о том, как хорошо будет, когда они вернутся в Россию и больше никогда не увидят этих проклятых гор.

В дальнем конце лагеря, у самого края, где кончались палатки и начиналась россыпь камей, Егоров увидел знакомую фигуру. Илья сидел на большом плоском валуне, поджав под себя ногу, и чистил пистоль, шомполом проталкивая ветошь в ствол. Лицо у него было сосредоточенное и спокойное.

– Не спишь? – спросил Алексей, подходя ближе. – Два часа ведь дали на отдых.

– Подремал, батюшка, – Илья поднял голову, и на лице его мелькнула быстрая, тёплая улыбка. – Да чего спать, когда вот-вот поднимут. Я уж лучше ещё раз оружие проверю.

– И то верно, – Алексей подсел на валун рядом с сыном, глядя, как тот ловко управляется с оружием. – Тоже всё перезарядил, и клинок самолично подправил. Ничего, Ильюха, помяни моё слово – скоро за большим столом будем снова всей семьёй сидеть, а бабушка с мамой на перегонки станут тебе в тарелку горячее подкладывать.

– Хорошо бы, – глубоко вздохнув, промолвил Илья. – Как же я хочу всех увидеть и снова, как когда-то давно, оказаться за этим столом…

Глава 6. Бой в Мутенской долине

Ранним утром 19 сентября генерал от инфантерии Андрей Григорьевич Розенберг, оставив лагерь на попечение дежурных офицеров, выехал в сопровождении небольшой свиты к восточному выходу из Мутенской долины. Ему нужно было самому, своими глазами увидеть то место, где предстояло принять бой с превосходящими силами французов. Суворов, уходя на перевал Прагель с основными силами, оставил ему арьергард – семь тысяч измученных, полуголодных солдат, и приказал держаться любой ценой. А со стороны Швица, куда упиралась долина, по донесениям казачьих разъездов, расположился сам Массена с почти двадцатью тысячами отборных войск.

Андрей Григорьевич был генералом старой суворовской школы: не любил сидеть в штабах над картами, предпочитая своими глазами видеть поле будущего сражения. С ним рядом ехал Егоров. Фельдмаршал, уходя на перевал, распорядился, чтобы гвардейский егерский полк остался под началом Розенберга, и Алексей был рад этому решению.

Долина здесь, у восточной оконечности, заметно сужалась. Дорога, до этого довольно широкая и позволявшая развернуться целому батальону, сузилась, зажатая с обеих сторон крутыми, поросшими лесом склонами. Слева шумела горная река Муота, справа поднимались скалы, поросшие кое-где кустарником и редкими соснами. На холмистом склоне виднелись виноградники. Дальше, к Швицу, долина снова расширялась, но здесь, у восточного выхода, она превращалась в каменный мешок.

Розенберг остановил коня, окинул взглядом ущелье, потом повернулся к Егорову.

– Смотри, Алексей Петрович, – сказал он, указывая рукой на сужающийся проход. – Место здесь такое, что большому войску не развернуться. Французов много, это правда, но здесь их численное превосходство обернётся против них же самих. Полезут сюда из долины – и на каждый штык по фронту наш придётся.

– Как в казачьем вентере, Андрей Григорьевич? – спросил Егоров, внимательно вглядываясь в склоны. – Заманить в мешок, ударить с трёх сторон и бить, пока не побегут?

– Вот именно, – усмехнулся Розенберг. – Ты, я слышал, на Кавказе с такими