Товарищ военврач 5 - Олег Дмитриев

старой школы. Он ушёл из Медико-хирургической академии, потому что его ученика, Илью Мечникова, не утвердили в должности профессора по надуманным причинам. Он боролся с бюрократией до последних дней. Да, товарищи, Николай Иванович выиграл, но какой ценой?

Вот это переход, вот это и в самом деле та старая школа, которая брала классом, а не напором. На портрете Пирогова сошлись сотни глаз. Мне на секунду показалось, что висевший под вождями старый военный хирург воинственно вздёрнул седую бородку.

— Масса примеров, товарищи. — Завиленский обвёл взглядом аудиторию. Он стоял, как и остальные, за партой, но говорил, как с кафедры. — Множество великих открытий в медицине сначала отвергали, высмеивали, запрещали. А потом, когда становилось слишком поздно, признавали.

Он прямо и твёрро посмотрел на меня.

— Я не знаю, товарищ Николин, сколько лет вы будете доказывать свою правоту, но я убеждён в том, что вы правы. Тысячи солдат Николая Ивановича Пирогова — это великое достижение, но за какой срок и какими силами? Те сто двенадцать раненых, о которых вы говорили сегодня, в масштабе одного-единственного эвакогоспиталя, за неполный месяц — это чудо! И то, что руководство и наши учёные коллеги из Главного управления увидели это — тоже чудо. Я, как человек, который точно знает на собственном опыте, что такое настоящая бюрократическая глухота, говорю вам: не отступайте и не сдавайтесь! Идёт кровопролитная война, и мы не можем, права не имеем позволить, чтобы очередное открытие было отложено в долгий ящик из-за преступных в это время консерватизма и близорукости!

Он делает паузу и добавил уже тише, но так, что слышно было каждому:

— Советская власть — не Австро-Венгрия, не Англия и не царский режим. Она даёт ход всему новому и полезному, а не душит его. Я убеждён, товарищи, что в этот раз так и будет.

И вот тут я вспомнил, где и когда видел этого уверенного человека. В кабинете у Евгения Владимировича Клумова, заведующего хирургическим отделением Первой Советской больницы города Минска. Там был ещё Михаил Павлович Соколовский, наш декан. Они беседовали с измождённым худым пожилым человеком, заросшим спутанной бородой. Узнать в нём полковника медицинской службы у Вани Николина тогда не хватило ни фантазии, ни времени — Клумов быстро выставил юного санитара, сына репрессированного профессора, Николая Ильича Николина, за двери.

— Товарищ Завиленский, вы позволите мне оппонировать?

Браверман поднялся, снимая халат. Видимо, чтобы сомнений в его звании, в трёх «шпалах» на петлицах, не возникало. И вышел из-за парты, становясь спиной к двери, словно призывая в свидетели или в группу поддержки портреты позади. И теперь мне показалось, что Пирогов едва сдержался, чтоб не плюнуть с портрета на макушку военврачу первого ранга, подтянутому, гладко, до синевы выбритому, пахшему одеколоном, в отглаженной форме. Видимо, две контузии — и впрямь лишку, права была жена…

— Вы привели блестящие примеры из истории, — начал Аким Михайлович с ледяной вежливостью, скрывавшей, кажется, ярость. — Но вы, коллега, вероятно, забыли, что мы живём не в XIX веке. Мы живём в Советском Союзе, где приоритеты развития науки — плановость и чёткое следование указаниям партии. В отличие от царской России и иных, упомянутых вами, стран, мы не позволяем шарлатанам вводить в заблуждение врачей и пациентов.

Он сделал шаг вперёд, и голос его стал жёстче:

— Метод Николина не прошёл достаточных клинических испытаний. Аппарат «ЧКС-41» — это кустарная поделка, экспериментальная конструкция, которая может дать сбой в любой момент. А вы, товарищ Завиленский, вместо того чтобы дальновидно призвать нас к осторожности, поднимаете знамя «борьбы с бюрократией». Что вы предлагаете? Отменить все правила, приказы, наставления и позволить каждому молодому врачу экспериментировать на раненых? На живых людях⁈ На наших боевых товарищах, коммунистах⁈

Вот это я влип… Не надо было обладать чрезмерной фантазией или академическими знаниями истории, чтоб понять происходившее в аудитории. И предположить, как могли бы развиться события дальше. И все мои щенячьи восторги по поводу писем от Приорова и Милосердова могли прямо сейчас начинать, как говориться, заканчиваться. Потому что подай Браверман информацию так, как он, наверняка, умел, нужным ему образом — и виза Берии на следующем, увиденном мной документе, будет совсем другой. Это если повезёт её хотя бы увидеть. Это что ж получается — в тыловом госпитале вредительствует сын репрессированного? Врага народа⁈ И второй лишенец прилюдно смеет его поддерживать, подвергая сомнению, страшно сказать, линию партии⁈

Та часть меня, которая была Ваней Николиным, оледенела, парализованная ужасом. И от этого замер я весь, потому что мы давно стали единым целым.

Завиленский смотрел на Акима Михайловича спокойно, будто бы даже с сожалением, так, словно ожидал от оппонента бо́льшего.

— Я предлагаю, товарищ Браверман, не путать бюрократию с коммунистическим порядком. Порядок — это когда есть, как вы верно сказали, план внедрения и чёткие критерии оценки нового метода. А бюрократия — это когда любой новый метод с порога отвергают, потому что он «неудобен» или «не проверен».

— А вы уверены, товарищ Завиленский, — грубо перебил его красно-синий полковник, стоявший под портретами, —что вправе позволять себе судить о коммунистическом порядке? Вы, человек, который был осуждён военным трибуналом, арестованный, судимый! Вы считаете, что ваше мнение о методах работы ГВСУ имеет хоть какой-то вес?

По залу прокатился слитный вздох. Дмитрий Григорьевич побледнел, но явно не от страха.

— Моё дело было прекращено, и я был полностью реабилитирован, — ответил он негромко, но твёрдо. — И говорю не о методах работы ГВСУ, не нужно таких грубых подмен. Тут все взрослые люди, есть и члены партии, помимо вас, Аким Михайлович. Я говорю о том, что видел своими глазами. И о том, что новое и перспективное в медицине, и не только в ней, часто гибнет не из-за того, что оно плохое, а из-за того, что оно неудобное или непривычное. И если я молча буду смотреть, как ещё одного талантливого врача зажимают в рамки «инструкций» и «наставлений» — то не будет ли это предательством по отношению к учившим меня, товарищ Браверман? Для этого я выжил в лагере? Чтобы малодушно думать только о собственном покое и безопасности? Мне много лет, я видел и пережил достаточно для того, чтобы не держаться за свой пост, завидный, почётный и безопасный, в глубоком тылу. Но дело не в том, что могу потерять я, а в том, что может потерять советская медицина, товарищи!

Вот даёт! За