Товарищ военврач 5 - Олег Дмитриев

нам, может, и дадут, но только сильно позже. Если обучение первой партии… то есть очереди, — поправился я, косо глянув на товарища Сталина, — призна́ют успешным, то нам очень долго будет не до отдыха, Николай Сергеевич.

— Прав ты, наверное, — ссутулился он. — Но это ведь лучший вариант?

— А то, — кивнул я. — Потому что во всех остальных либо школой будут руководить другие люди, либо не будет никакой школы вовсе. А нас отправят на ландшафтные работы…

— На какие? — снова шепотом переспросил главврач.

— На ландшафтные, — получилось только вздохнуть, и то без радости. — Сводить с просторов Родины зелёные насаждения, превращая их в пиломатериал. Водные артерии создавать, вместо того, чтоб обычные резать и шить…

По лицу Покровского я отчётливо различил тот миг, когда он перевёл мои красивые слова в привычные: «лесоповал» и «каналстрой». И вздрогнул.

— Что же делать? — он еле справился с прыгавшей челюстью.

— У нас есть план и программа. Их, как я понял, никто не менял. Вот и мы не будем, — пожал я плечами. А чего нам оставалось?

— Да ты хоть понимаешь, в какую историю мы попали? — вскричал он. Но опять шёпотом.

— Пока не попали, Николай Сергеевич. И даже не целились, — твёрдо и уверенно ответил я. — Сюда партия прислала сто с лишним врачей. Нам поручила их обучение. И мы продолжим делать то, что умеем и что должны, по плану и в соответствии с программой. Потому что в противном случае мы не попадём в историю, а наоборот.

— Что «наоборот»? — снова вздрогнул хороший врач, опытный организатор. Мой сосед и друг.

— Не попадём в историю, а выпадем из неё. Напрочь, — пояснил я, не скрывая от него правду. — А я не готов. У меня жена молодая и работы выше башки. И пластинки, вон, новые, не слушанные ещё…

Покровский моргнул дважды, посмотрев на меня и на упомянутые мной грампластинки. И кивнул, протягивая мне руку. Я пожал её, скрепляя нашу молчаливую договорённость. Или принимая его обещание «быть за меня».

Патефон я нёс в левой руке, очень надеясь на то, что нам с ним повезёт добраться до дома без потерь. Денёк выдался такой, что приличных слов как-то на ум не шло ни единого, зато нецензурные аж приплясывали за зубами. И споткнись я, услышь неожиданный звук или увидь случайно выскочившего навстречу человека — вылетело бы точно не «Ух ты» или «Батюшки»… Но везло, пока везло. Коридоры школы были пустыми, если не считать молчаливых красноармейцев, кивавших мне, когда я проходил мимо. Готов поручиться — из них я видел раньше максимум двоих, остальные точно были незнакомыми.

В голове крутились фразы из разговоров с Покровским и Завиленским. Например, о том, почему такое странное число курсантов выбрала партия — сто двадцать три. Оказалось, что ещё вчера вечером их было сто двадцать пять, но на подъезде к Тамбову, прямо в вагоне, один надумал приставать к женщине, а второй вступился за неё. И в результате первый оказался в областной, она же земская-губернская, а второй уехал на улицу Энгельса, но не к Березину, а к Матросову — милиция располагалась там же. Но мне и прочему педсоставу и без этих двоих работы наверняка хватит, тут двое погоды точно не сделают

Дома горел свет. С улицы этого, конечно, видно не было, но открыв входную дверь, увидел и даже будто кожей почувствовал тёплые оранжевые лучи с кухни. Стянул сапоги и побрёл туда.

Оксана сидела на своём колёсном троне, глядя в окно. Странно это смотрелось, потому что оно было затянуто тяжёлыми шторами светомаскировки. И плечи её подрагивали.

— Я дома, радость моя, — негромко сказал я, подходя ближе.

Она опустила руки, берясь за обода колёс. По моей просьбе к ним приварили обручи из хромированной трубки, как у привычных мне инвалидных колясок, и теперь жена могла двигаться, не боясь запачкать рук.

Одно колесо крутанулось вперёд, второе — назад, разворачивая резное креслице с бархатом и позолотой. Но смотрел я не на мебель, а на лицо жены, красное и опухшее от слёз.

— Что? — хрипло вырвалось из горла. Я был уже рядом, присев и взяв её ладони в свои.

— Прости меня, Ваня… Прости… — судорожно всхлипнула она.

Глава 23

Время не лечит

— Что случилось?

Ничего умнее спросить я не придумал. Но простые, пусть и совершенно идиотские, слова сработали неожиданно, вызвав настоящий взрыв рыданий.

— Милая, ну что, что такое⁈

Я обнимал жену бережно, стараясь заглянуть ей в глаза. Но серые озёра скрылись под опущенными веками, из-под которых текли ручьями слёзы. Горючие или горячие — не помню точно, как там правильно было по книжкам-сказкам. Но по внешней картине это был самый настоящий истерический припадок. Бороться с которыми в этом времени рекомендовали тряской за плечи, так, чтоб голова болталась, пощёчинами или нюхательной солью. Хотя нет, соль была пораньше, кажется. В моём времени предписывались регулярные и длительные сессии с психологами, курсы мощных транквилизаторов и антидепрессантов. Но только нам ни один из этих вариантов не подходил. Бить и трясти женщин было не в моих правилах, а до первых профильных таблеток ещё лет десять или даже больше. Поэтому ничего лучше, чем поцеловать жену, на ум мне как-то не пришло.

Она сперва слабо пыталась оттолкнуть меня, но потом обняла крепко, прижавшись к моей груди. И рыдания начали стихать.

— Прости, Ваня…

— Да прощу, конечно, — гладя её по плечам, негромко сказал я. — И даже спрашивать не стану, за что именно. Уже простил. Веришь? Обещала верить, помнишь?

— Помню, — она утирала слёзы тыльными сторонами кистей. Пальцы дрожали, как и губы, как и подбородок.

— Вот и верь тогда! Простил. Только не плачь.

— Не буду. Я не знаю, что такое нашло на меня, Вань, — как-то особенно жалобно вздохнула она, содрогнувшись всем телом. — Как дура ведь вела себя, как капризная истеричка. Сроду такого не бывало со мной, Вань… Правда, ума ведь не приложу, что такое…

— Я зато приложу, — буркнул я. — Ну-ка, погоди…

— Чего? — дёрнулась нервно жена, моя стальная Оксана.

— Сейчас…

Я поднялся. Сперва раскочегарил керогаз, поставив котелок с водой, потом установил на столе голубой чемоданчик