Товарищ военврач 5 - Олег Дмитриев

завод». Точно такой же чемоданчик с переносным патефоном стоял у нас с Оксаной в гостиной. До тех самых пор, пока вместо того крыла дома, где была наша квартира, не осталась обгорелая яма.

— Вот как-то так, дорогие коллеги, — завершил краткий рассказ Дмитрий Григорьевич, и откинулся на спинку стула.

Мы с Покровским переглянулись. Он сглотнул, я кашлянул глухо.

— Я понимаю, что эти известия вряд ли покажутся вам приятными, — склонил голову Завиленский. — А вы, в свою очередь, наверняка понимаете, что сведения эти — не для широкой огласки.

Мы с главврачом кивнули. Мы прекрасно понимали, что говорить об услышанном от военврача первого ранга не будем даже между собой.

Репрессированный, но полностью реабилитированный после, пожилой хирург оказался в числе тех немногих, кто не затаил злобу и ненависть, не стал саботажником и вредителем, чтоб отомстить Родине за несправедливое наказание по ложному доносу. Он продолжил работать. И стал начальником военного госпиталя, что было тоже нечасто с его-то статусом и пометками в деле. И, что было вовсе уж невероятно для меня, но, кажется, ничуть не удивило Покровского, сделался сперва внештатным консультантом, а потом и чуть ли не кадровым сотрудником нарокомата, который он обязан был, как многие считали в моё время, бояться и ненавидеть. И его, надо думать, проверяли и испытывали не раз и не два, раз прислали сюда аж из Свердловской области, куда сперва эвакуировали вместе с госпиталем.

Дмитрий Григорьевич поведал, пусть и так же не напрямую, как бригврач по телефону, что в Главном Управлении не всё гладко, и что есть отдельные товарищи и даже целые группы товарищей, а точнее — граждан, по которым у других, ещё более ответственных товарищей, сложилось неприятное мнение. И для проверки этого мнения была спланирована операция.

По нашим с Покровским лицам было предельно ясно — нам все эти известия были вообще без надобности. И нашими операциями были те, к которым мы привыкли, те, которым нас учили, и которым теперь собирались учить других врачей мы сами. И то, что «четырёхсотый» и школа при нём вдруг становились плацдармом для Кремлёвских разборок, нас не радовало совершенно. Потому что оба мы прекрасно понимали — при проведении подобного рода мероприятий вполне могут быть жертвы, накрытые «дружественным огнём». Или даже «допустимые потери». И ни в одну из этих категорий попадать ни у меня, ни у Николая Сергеевича, не было ни малейшего желания.

— Я понимаю, коллеги, как это всё звучит. Но уверяю — на вашей работе, что врачебной, что преподавательской, отразиться это никоим образом не должно, — уверенно, хоть и негромко, произнёс Завиленский.

Ему очень хотелось поверить. Но старый анекдот о том, что верить нельзя никому, даже себе, лез на ум постоянно.

— Мы понимаем, товарищ военврач первого… — начал Покровский.

— Дмитрий Григорьевич, — мягко поправил его пожилой врач непростой, очень непростой судьбы. — Если мы наедине, не нужно званий. Мы, в первую очередь, врачи, коллеги. И это главное.

В это тоже очень, очень хотелось верить. Но я помнил того Владимира Николаевича, и в цивильном старомодном костюме, и в шинели с «ромбами» на петлицах. Помнил его руки с коротко обрезанными ногтями и пристальный взгляд глубоко посаженных глаз на породистом, дворянском лице. И не был уверен, что тот бригврач был врачом именно в первую очередь. Но деваться нам всё равно было некуда. Наверное, точно так же думал и главврач-директор школы.

— Хорошо, Дмитрий Григорьевич, — кивнул, помолчав, Покровский. — Мы с Ваней понимаем важность. И обязуемся хранить в тайне услышанное здесь. И оба очень постараемся не поддаваться на возможные… провокации.

Я вздохнул, кивая. Стараться — это очень хорошо, просто здорово. Я с самого августа старался никуда не влипать и не поддаваться. Но одно дело — стараться, и совсем другое — не влипать. И почему-то подумалось о том, что если эти высокие интересанты в Кремле общего языка не найдут, то о ссылке за Урал нам с женой будет смешно даже мечтать.

— Спасибо за вашу поддержку на лекции, Дмитрий Григорьевич, — посмотрел на старика я. — Мне кажется, все слушавшие вполне прониклись.

— Ну, не все, конечно, — отмахнулся он легко. Хотя смотрел на меня по-прежнему внимательно. — Но всяко лучше, чем слушать всякие глупости о том, что методика порочна только потому, что о ней не писали в своих трудах товарищи Маркс и Энгельс.

Он с неожиданной хитрой улыбкой глянул на портрет Сталина за спиной у Покровского. Который — Покровский, не портрет — сморщился так, будто у него заболели разом все зубы, даже те, которых давно не было.

— Ладно, товарищи… коллеги, — не сразу подобрал термин Николай Сергеевич. — Давайте остановимся пока. Завтра долгий день, очередной. Начнём с обхода, потом приёмка эшелона. Там тоже планируются практические занятия по «Николиной карусели»… то есть новейшей системе транспортировки по «Пироговским рядам». Во второй половине дня — лекции по новой методике, по промыванию ацидофилином. Полагаю, на сегодня нм пора бы уже и расходиться. Вы, това… Дмитрий Григорьевич, в общежитии будете?

— Нет, меня пригласил пожить у себя старинный друг, — улыбнулся Завиленский. — Он всё равно сутками на службе пропадает, а жилплощадь просто так стоит. Вот и погощу у него. Гладишь, и совпадём графиками.

И мне вдруг аж до зуда под коронками стало интересно, кто же это был такой, старый друг бывшего зека? Странно, конечно — зубы у Вани Николина были все свои, коронок не было. А вот зуд был.

— Вот тебе и на, — выдохнул Николай Сергеевич, когда за старым полковником закрылась дверь и прошло некоторое время. В течение которого он продолжал смотреть на медную ручку, словно ожидая, что она опустится и старик вернётся со словами «и, кстати, вот ещё!..». Но он не возвращался. Видимо, и вправду всё сказал.

— Да не то слово, — вздохнул я. Перебирая пластинки, что принёс очередной страшный дед. Да как бы ещё не самый страшный.

— Ты, Ваня, я тебя умоляю, не лезь только больше никуда, — и впрямь взмолился Покровский, даже руки у груди сложив. — По одной половице ходи. Вот уедут все эти делегаты отсюда — глядишь, и выдохнем.

— Это вряд ли, — покачал головой я, думая точно не о музыке.

— В каком смысле? — воскликнул главврач. Но шёпотом.

— Да во всех. Выдохнуть