Товарищ военврач 5 - Олег Дмитриев

Он, кажется, шутил. Народ захмыкал и заулыбался, но я видел, что Николай Сергеевич заглянул не для того, чтобы просто снизить юмором накал педагогического напряжения. Его явно что-то тревожило, хоть он и старался это скрыть.

— А мы как раз закончили, — поднялся я, складывая бумаги, постукивая их стопкой по столу, выравнивая края. Как говорил в одном сериале один картавый зав отделением: «Вгач обязан быть педантом!».

— Вот и славно! Вячеслав, вы с коллегами покажете остальным, как пройти к местам проживания? — это уже было адресовано Славе Коркунову.

— Конечно, товарищ военврач второго ранга! — выпалил тот, вскакивая. Ну, в том, что у этих дисциплина в крови, я и не сомневался.

— Отлично, отлично, — кивнул Покровский. — Иван Николаевич, зайдите тогда ко мне, как закончите.

И вышел, оставив меня недоумевать под взглядами студентов с амфитеатра, вождей и одного из отцов русской хирургии — со стены.

— Разрешите? — я постучался и открыл дверь, дождавшись его нетерпеливого «Да-да!».

Главврач, а теперь ещё и директор школы, сидел во главе стола, теперь уже на своём законном месте, и смотрел как-то уж очень пристально на телефонный аппарат перед ним. А пальцы правой руки выбивали дробь по столешнице.

— Заходи, Ваня, заходи! — приглашающе замахал он. Выглядя нервным.

— Всё в порядке, Николай Сергеевич? — уточнил я, садясь. Чувствуя, что явно не всё.

— Да вот и не пойму пока, — потёр он глаза правой рукой, перестав стучать по столу пальцами. — Говорил же, что в гроб ты меня вгонишь раньше срока. Не иначе, накаркал…

— Браверман? — хмуро предположил я очевидное.

— Он, — не менее мрачно кивнул Покровский. — Вызвал автомашину, поехал, если я правильно понял, в обком и к коменданту.

— О как… — протянул я.

— А то, — согласился с тоской в голосе и взгляде он. — И не менее. Это, наверное, потому что до улицы Фрунзе отсюда ему далековато.

Ванина память подсказала, что на этой улице, которую я знал, как Знаменку, и на одноимённой, Фрунзенской, набережной были в Москве здания Наркомата обороны, в одном из которых, наверное, базировалось и ГВСУ.

— Ну да. Человек-то важный до ужаса, не с телеграфа ж ему звонить, отчитываться, — нейтрально проговорил я.

— Ну уж ясное дело, — без радости кивнул Покровский.

И тут же схватился за взорвавшийся трелью телефон, уронив было трубку, но подхватив её двумя руками, прижимая к уху.

— Да, я! Да. Всё верно, товарищ бригврач, — судя по тому, как взлетели брови главврача, он явно ожидал услышать с той стороны кого-то другого.

Я смотрел на эту «одностороннюю связь», слушая его сухие, короткие реплики без радости, и даже не пробуя догадаться о том, кто же беседовал с моим непосредственным командиром. Так, что явно выбивал его из колеи каждым новым вопросом или приказом, и всё сильнее. Николай Сергеевич отбросил платок, который только что вытащил из кармана, чтоб утереть шею, подхватил блокнот и начал что-то спешно записывать.

— Вас понял, товарищ бригврач. Разумеется. Так точно, — кажется, ещё чуть-чуть, и Покровский вскочит, замирая по стойке «смирно» с трубкой возле уха.

Аппарат сыто звякнул, когда трубка легла на блестящие «рогульки». А мы с начальником госпиталя оба смотрели на него с напряжением, будто ожидая, что звонок раздастся вновь. Но телефон молчал, чем радовал.

— И про фокусы твои, Ваня, я прав оказался, — вздохнул он. — Про чудеса Николины, мать-то их…

Я молчал, не имея ни малейшего представления, о чём он говорил. Только бровь дрогнула на не самое часто слышимое от него выражение.

— Помнишь Владимира Николаевича? — спросил Покровский.

Ну да, мелькала у меня в процессе их беседы такая мысль. Не так много бригадных врачей я знавал в этом мире, чтоб особо путаться в кандидатурах. Тот, кто обещал мне при первой нашей встрече патефон, а при второй — доставку ацидофильной палочки и возможное подключение к производству ацидофилина одного из цехов молзавода, в принципе, единственным и был. И я кивнул.

— Привет вот тебе передавал, — наливая себе в стакан воды из графина, сообщил он.

Я кивнул ещё раз. Хмурясь сильнее, хотя был уверен, что сильнее уже давно было некуда.

— А дальше — я не понял, — отдышавшись, выпив воду залпом, выдохнул Николай Сергеевич как-то растерянно.

— Аналогично, — вырвалось у меня.

— Что «аналогично»? — переспросил главврач.

— Не понял я ничего аналогично.

— А-а-а… Ну да, ну да… В общем, что-то странное, — почесав щёку, начал Покровский. Покосившись с подозрением сперва на дверь за моей спиной, а потом на наглухо закрытую форточку. — Он сказал, чтобы мы тут не переживали за излишне инициативных товарищей, невзирая на их звания и посты. Что в равных званиях могут быть совершенно разные люди, и слушать стоит тех, кто радеет за дело, а не за личную выгоду. И что опыт неожиданных старых знакомых порой гораздо полезнее партийного рвения.

Он читал с листа блокнота, а последнюю фразу произнёс едва ли не шёпотом, обернувшись виновато на товарища Сталина. Тот, правда, сделал вид, что ничего не слышал.

— Ты понимаешь хоть что-нибудь? — с надеждой посмотрел на меня начальник. Командир и сосед. Хороший человек, которого я считал другом.

— Не вполне. Но, полагаю, если вы сейчас откроете дверь, то там обнаружится товарищ Завиленский. Совершенно случайно, как и товарищ бригврач в тот раз, — медленно, без уверенности, отозвался я.

— Думаешь?

— Ага. Или надеюсь. Обидно будет узнать, что мы с вами оба в происходящем не понимаем ровным счётом ни шиша. И что партия, — покосился я на портрет, — поручила важное дело дважды контуженному дураку, который не может сложить одно с другим.

Поминутно озираясь на меня и на Сталина, Покровский встал из-за стола и подошёл к двери. Помедлив немного, нажал на ручку.

— Вот как кстати, товарищи, а то у меня как раз все руки заняты, — раздался из коридора знакомый уже хрипловатый голос.

И в кабинет вошёл Завиленский. Прижимая к груди голубой чемоданчик. Я такой уже видел. У него под крышкой была оригинальная картинка: скрипичный ключ, на котором гордо реял алый стяг с серпом и молотом, а под ним — надпись: «Главширпотреб. Ленинградский граммофонный