Товарищ военврач 5 - Олег Дмитриев

— Откуда⁈. — ахнула жена.

— Да примерно оттуда же, — пробормотал я, рассматривая их. Делая вид, что состояние её меня уже вовсе не интересует. Переключая внимание — сперва на керогаз, потом на шаркнувшую и пристукнувшую звонко по полу табуретку, крашеную какой-то идиотской блёкло-голубой краской. Потом на жестянку с кофе, которую открыл нарочно громко. И теперь вот на яркие картинки. Зрение, слух, обоняние — чем больше систем задействовано, тем тяжелее фиксировать внимание на том, что было причиной истерики.

Так, Юрьева, Козин, Лещенко… Набор был практически тот же, что и в комплекте к первому в нашей жизни патефону. Но были тут и две новых. Оркестр ГАБТ СССР предлагал под управлением товарища Мелик-Пашаева предлагал «Авиационный марш» и «Интернационал». Патриотично, конечно, но не своевременно. Изабеллу Юрьеву мы часто слушали и так. Козин, при всём моём к нему уважении, сейчас тоже не годился — и так глаза у жены на мокром месте, а тут ещё его «Осень, туманное утро…». Нет уж. И Пётр Лещенко, которого я совершенно не помнил из той, первой, жизни, а послушав тут, узнал с удивлением музыку из фильма «Ликвидация», которую так проникновенно и неожиданно энергично исполняла там, в послевоенной Одессе, какая-то взрослая гражданка с химией и золотыми зубами. «Всё, что было, всё уплыло» — нет, тоже вообще не ко времени.

Последней оказалась пластинка с надписью «Ансамбль „АМА-джаз“ Александра Цфасмана». Вот это в самый раз. Пусть моё утомлённое солнце слушает одноимённое танго. Слова там, конечно, тоже душещипательные вполне, но нам сейчас пока точно не до лирики…

Звуки музыки не только позволяли нам говорить, условно не опасаясь прослушки. Знакомая мелодия и аромат свежесваренного кофе, кажется, успокоили её чуть лучше. Или это было накопительное действие поцелуя? Не знаю, не терапевт я. Мне проще резать по-живому. Тем более, что вся эта картина, пожалуй, именно такой и была.

Щитовой барак. В Тамбове. Поздний ноябрь сорок первого. Заплаканная жена и остро-ностальгические ретро-шлягеры. И война, Великая война. Та, память о которой будет жива в каждой семье и через двадцать, и через полсотни лет. А через семьдесят с небольшим выяснится, что у многих та память окажется на исходе. И история снова сделает спираль…

Я смотрел на то, как в свете керосиновой лампы держала в ладонях с натянутыми на них рукавами эмалированную кружку с чёрным кофе светлая женщина с припухшими от слёз серыми глазами. И прекрасно понимал, что же произошло, что случилось с ней. Возможно, даже лучше неё самой, потому что молодому военврачу Ване Николину, молодому внешне, хоть и с заметной уже сединой, с глубокими складками меж бровей и от носа к губам, было не двадцать четыре года, а гораздо больше. И это была не первая моя война. И насмотрелся я за прошлую жизнь такого, о чём моей железной Оксане Палне, смотревшей на меня виновато, не стоило и думать. И здесь я один знал про то, что впереди ждали ещё долгие годы ужаса и боли. Что зверства фашистов, о которых сдавленным голосом, но очень кратко, говорил товарищ Левитан — это только начало.

Здесь многие читали «Чапаева» за авторством Дмитрия Андреевича Фурманова. Я знал несколько десятков анекдотов про них обоих, как и все мои ровесники в двадцатом веке. Тут же знали про бои с казаками за Лбищенск, вторую уральскую столицу. В той книге была пара эпизодов, где белогвардейцы, контрреволюционеры пытались террором, в том числе пытками, устрашить красноармейцев, но добились того, что бойцы наоборот сражались до последней капли крови, не сдаваясь в плен живыми. Но я знал и то, во что всё это превратилось потом, на очередном витке спирали-истории. Я видел девочек-волонтёров, что приезжали к «ленточке», чтобы помочь бойцам справиться с ПТСР. Видел, во что превращались некоторые из тех студенток-психологов после первого, единственного дня в госпитале. Помнил глаза пацанов, которых наши «спецы» достали оттуда. Видел в этих глазах безумие и смерть. Потому что бывают травмы, после которых случается стрессовое расстройство. А бывает то, после чего не восстановиться, даже с самыми современными и эффективными препаратами и методиками. Потому что восстанавливаться там нечему. И в палатах лежали живые трупы.

«Как же я могу ему помочь после всего…» — рыдала, билась в моих руках психологиня, приехавшая «лечить и спасать». «Ты себе сперва помоги» — только и мог сказать ей я. Мы, хирурги и травматологи, лечили тела. Даже не так — мы сохраняли в них жизни. Души — не наш профиль. Но я насмотрелся с лихвой на тех, кому мне удавалось спасти жизнь, но не запытанную, до смерти замученную душу. Которая убивала и тело, и тех, кто был рядом. Война — иногда больно. Очень часто — грязно. И всегда страшно, очень страшно. И особенно — тем, что для многих из тех, кого она коснулась, война не кончалась никогда.

— Всё будет хорошо, родная, — я старался быть уверенным. — Мы с тобой врачи.

— Да толку-то, — вскинулась было она.

— Тут главное не то, что врачи, а что мы с тобой. И так будет дальше, — слова будто сами нашлись. Тяжёлые, неловкие, но зато предельно искренние. — Это война, Оксан. Тут очень много плохого, страшного, невозможного. Но это нужно просто перетерпеть, как бы ни было плохо.

Она смотрела на меня, широко распахнув серые глаза с солнечными ободками вокруг зрачков, в которых плясал огонёк керосинки. Она очень хотела верить.

— Мы просто устали. Устали умирать сами, устали хоронить друг друга. Это тяжело, родная. Вторую войну подряд — тебе, первую — мне. Но кто сдался — тот погиб. Тут не бывает по-другому. И будь ты хоть трижды железной Оксаной Палной, нужно просто иногда переключаться на что-то. Что-то простое и понятное, нестрашное. Вот свет, вот кофе, вот музыка. Это наш дом. И сколько бы это всё не продлилось, каждый миг — наш, и мы с тобой. Веришь?

— Верю, — эхом прошептала она.

— У нас с тобой семья, Оксь, настоящая. И ты, и я от этого давно отвыкли, поэтому сперва сами себе не верили, а потом начали изо всех сил бояться потерять это наше нечаянное счастье. А тут что ни день — то куча шансов: то бандиты, то шпионы,