Товарищ военврач 5 - Олег Дмитриев

Он перевёл взгляд с меня на Николая Сергеевича. Мы кивнули совершенно одинаково, потому что взор был тоже тяжёлым, как тишина вокруг. Как крепкая и твёрдая рука трудовой милиции.

— Поехали, Серёжа, дел вагон, — пробурчал Александр Васильевич, кивнув старикам, так и стоявшим рядом. Нам с главврачом кивать не стал. И слава Богу.

День летел пулей. Хотя, скорее очередью из «Максима».

Сперва обход, растянувшийся на два часа, где изучили все, имевшиеся в наличии, чужие ноги в аппаратах ЧКС-41. После — ещё час ответов на вопросы, каждый из которых записывали. Я слышал в группах голоса: «Пиши чётче, нам же всем потом у тебя переписывать!». Ну да, народ взрослый, нашли тех, у кого почерк получше, чтоб потом, вечером, без спешки переписать себе и ещё раз обсудить — мы тоже так делали. И только один важный военврач первого ранга ни к какой группке не примыкал — студенты как-то сразу расходились в разные стороны, стоило ему появиться рядом.

Потом марш-бросок до вокзала, где еле успели до прихода эшелона ознакомиться с работой подъёмников и блоков. Порадовали ненашевские, принеся не то несколько экземпляров, не то на мимеографе-ротаторе размноженные копии с описанием и даже чертежом. Я сперва было удивился, а потом вспомнил, что листовки с одинаковым содержанием большими тиражами стали делать ещё до Революции, поэтому какой-то троюродный дедушка ксерокса или ризографа вполне мог уже и существовать. Но полиграфия и прочие типографии сроду не были в перечне моих интересов. Зато Браверман изучал внимательно, дотошно, и выданный ему листочек после сложил аккуратно вчетверо, убирая во внутренний карман. Явно имел привычку обращения с документами. И умел «давать бумаге отлежаться».

После того, как совершенно обалдевший от такой кучи увиденного на привокзальной площади людей в белых халатах товарищ Панасенко отогнал свой военно-санитарный поезд, а все раненые, кроме семи человек, отправились в «четырёхсотый», мы организованной группой, но уже без такой спешки, направились в школу.

— Семь! Семь человек, Толя! Четыреста ранбольных пришло, для «тяжёлых» там всего сто сорок семь мест, я эти поезда знаю. И из них, из «тяжёлых», всего семь! Меньше пяти процентов! А от общего поступления — вообще меньше двух! — громко шептал кто-то позади, пока я и Слава Коркунов объясняли усатому казаку и державшейся с ним рядом Ольге недавнюю операцию. Там всё было быстро, не было времени на лекции и даже комментарии, но эти двое, как и другие, шагавшие рядом, продолжали задавать очень правильные вопросы. И понимали, что стали свидетелями не какого-то антинаучного «Николиного чуда», про которые уже наслушались, а просто хорошей, профессиональной и успешной работы. И, я видел по горевшим глазам, точно собирались освоить и это. Видел и кислое лицо Акима Михайловича, шагавшего чуть в стороне. Он полдня сновал между сортировкой и операционными, постоянно строча что-то в блокноте, пару раз едва не попав под носилки, которые санитары таскали бегом. Но стоя у столов, моего или соседних, хранил молчание, пусть и с надменным выражением. Мне было не до него.

Потом была лекция про ацидофилин, в строгом соответствии с учебным планом. Читал её тот самый профессор, который не стал кобениться, как сказала Оксана, в отличие от Зарубина. Пожилой учёный, больше учёный, чем врач, иногда увлекался, проводя аналогии или вспоминая случаи из практики. Но в основном было интересно, хоть народ и косился часто на меня. Я сидел на втором ряду, возле Завиленского, и прилежно конспектировал. Об этом с профессором тоже был уговор — не прерывать и не поправлять его во время лекции, но непременно сообщить, если замечу что-то, что можно поправить. Браверман сидел на первом ряду, и лицо имел ещё кислее, чем все молочно-кислые продукты вместе взятые.

— Володь, тебе вещи вернули уже? — спросил я у казака-хирурга, выходя на крыльцо школы имени Пирогова.

Основная масса студентов уже разошлась по домам, несколько групп остались мучать профессора, кто-то сразу пошёл дежурить в «четырёхсотый» — графики были составлены в первый же день, и ни один врач не отказался от работы. Потому что каждый знал — там можно и нужно было проверять свежеполученные навыки на практике. Они пока ассистировали Ильиной, Покровскому и Гранину, но через день-другой вполне могли начать оперировать самостоятельно. О том, как вырастет от этого пропуская способность госпиталя, было страшно даже думать.

А вот усатый и Ольга почему-то стояли на крылечке, будто ждали кого-то.

— Нет, — ответил он и чуть поморщился.

— Чего, там ценное что-то было? Чего с лицом? — насторожился я.

— Ценного там — только шашка, пистолет да бумаги. А с лицом… Не знаю, почему, но вот именно этот вариант имени почему-то никак не принимаю, — он развёл руками чуть виновато. — Вова, Вовка, Вовчик даже, но только не Володя, ёшки-матрёшки.

— Прости, не знал, — улыбнулся я. — Так чего с манатками?

— Манатки пока в органах отдыхают, — улыбнулся и он. — Видать, не к спеху им там всякое хулиганьё обеспечивать, занятые люди. А то и вовсе решили, что сдали казака на казённый кошт госпиталю — и привет. Так что у меня пока, как у латыша…

Он кашлянул и виновато покосился на Ольгу. Та только фыркнула, вероятно, зная поговорку целиком.

— Может, в гости зайдёте? — удивил я, кажется, даже сам себя. — Мы с женой вон там живём. Соседи люди приличные, приставать не станут.

Оля рассмеялась как-то особенно чисто и искренне. Это кем надо быть, чтобы к такой лезть нахально, да ещё в поезде? Нет, Вову я определённо понимал.

— А не стесним? — по тону не было понятно, чего он больше опасался — стеснить или того, что приглашение сейчас отменится, Ольга пойдёт в общежитие, а он… Тоже куда-то пойдёт. Но в другую сторону. А по глазам его было видно, что не хотел.

— Две комнаты у нас. Для двоих вроде как много, но, сказали, меньше семейным не положено.

— А кудряво живут в Тамбове, — присвистнула Шиханова, тоже удивив.

— А то, — согласился я. — Ну чего, по коням?

— А где тут это… Ну, базар там или гастроном по дороге есть? — насторожился казак.

Ну да, я и сам не любитель ходить по гостям с пустыми руками.

— Пошли за мной. Латышей принимают без гостинцев, с одной душой, — хмыкнул я, махнув рукой. И так, втроём, направились к дому.