Товарищ военврач 5 - Олег Дмитриев

— Да… — глаза её светились. Но это были уже другие слёзы.

— Вот и верь. И кофе пей — остынет, — кивнул я на кружку.

— Остыл уже… Как ты странно говоришь, Вань. Будто три жизни прожил, всё знаешь, всё видел…

— Неа, — отмахнулся я. — Просто я физику в школе учил.

— А причём тут физика? — она даже растерялась, захлопав длинными ресницами.

— Ну как же? — учительским тоном начал я. — Вот вокруг нас война: холод, голод, вши и прочая зараза. И если постоянно находиться в этом холоде и думать только о нём — непременно помрёшь. Околеешь. Потому что на таком морозе и железо лопается, и даже стальные люди, типа тебя. А ведь ты же у меня ещё и горячая…

Комплимент был, признаю́, сомнительный, конечно, но она опустила глаза и даже чуть покраснела.

— Вот! А с такого перепада температур любого поведёт! — уверенно кивнул я.

— Вот ты б… Бойль-Мариотт! — резко подняла голову она. И в серых озёрах показались те самые долгожданные чёртики.

— Скорее, Гук, — продолжая тематику, улыбнулся я. — Помнишь закон его? Про силу упругости?

— Ты деликатен, как утюг, Николин! Ты на что намекаешь? — изогнула она бровь. Слёз в глазах уже не было и в помине.

— Да упаси Бог! Я прямо говорю, безо всяких намёков! — излишне энергично получилось возмутиться, как и хотел. — Против деформации работает сила упругости. Деформации разные бывают, от лёгких до катастрофических. Но тут главное — вовремя вспомнить про упругость!

Я с видом учёного лектора поднял палец. А потом передвинул иголку патефона на начало пластинки, ставя фокстрот заново. И, когда обернулся, увидел в глазах жены именно то, на что и рассчитывал.

— Закон Гука, говоришь? Как там было… Что-то про твёрдость и удлинение тела? — она сглотнула и провела рукой по груди.

— Ого! А у нас тут, я смотрю, образовался кандидат в отличницы? — улыбнулся я.

— Лучший и единственный кандидат! По боевой и политической! — она гордо вскинула нос.

— Тогда пошли зачёт сдавать, боевая ты моя. И политическая.

— По удлинению тела?

— Ага. А ещё по твёрдости и упругости!

Утром я катил её, весёлую и румяную, к воротам госпиталя. Рядом шёл Лёха, мальцевский парень. Коля отпросился с самого ранья в областную, к жене и сыну — Зина раздобыла где-то козьего молока, а ещё, там же, наверное, козьего пуху, и к нему — спицы. Откуда Плетнёва прознала о том, что Лида любит и умеет вязать, я не имел понятия, но в том, что мелкая моторика пойдёт ей только на пользу, не сомневался. А всякие там чепчики-пинетки будут очень кстати и малышу. Которого Коля записал в метриках, как Ивана Николаевича Чарного, поставив меня перед фактом. Светясь при этом, как тут говорили, «на сто свечей».

Во дворе было многолюдно, видно, что пришла если не вся наша сотня, то никак не меньше трёх четвертей. И народ всё продолжал подтягиваться, здороваясь, смеясь негромко в осенних утренних сумерках. Я видел, как говорила с другими женщинами Ольга Шиханова, помахавшая мне рукой, чем вызвала приступ многозначительного кашля у Оксаны. Видел, как оживлённо беседовали, склонившись над записями, тот пожилой военврач Боков из Куйбышева и Слава Коркунов, сидевшие на лавочке под старым клёном. Как смотрели за этим людским если не морем, то точно приличным озерцом с крыльца Покровский и Завиленский, словно капитан и боцман на мостике. И я не рискнул бы угадывать, кто именно был из них капитаном.

Мы почти добрались до крыльца, кивая недавним знакомым и перешучиваясь с давними. И в это время сзади коротко вякнул клаксон легковушки. Я обернулся.

Во двор въезжала чёрная Эмка. За рулём был незнакомый мне боец, и за стёклами не было видно ни звания, ни даже лица особо. Машина остановилась, и с заднего сиденья вышел Александр Васильевич Матросов, зам начальника облуправления милиции. Я нахмурился. А на руку, что сильнее сжала рукоять кресла, легла ладонь Оксаны. И пальцы её были ледяными и жёсткими. Всего на секунду, но эта секунда ужаса моей женщины не добавила мне ни позитива, ни здравомыслия.

Вторым из машины выбрался незнакомый мне мужчина, годам к тридцати, наверное, без головного убора, коротко стриженый, русоволосый, с густой сединой на висках. И с шикарными, явно ухоженными усами, тоже с проседью. Не подвитыми, по странной моде некоторых барберов, пижонскими кольцами, не квадратиком-щёточкой над губой, как у Чаплина или товарища Ворошилова, а прямо вот настоящими, казачьими, стрелами вразлёт. Росту усатый был приличного, в плечах широк, глаза имел с прищуром, но каким-то одновременно озорным, хитрым, шалым и грозным. На покрытой щетиной щеке был заметен шрам, кажется, от ножевого или даже сабельного, а на шинели — синие кавалерийские петлицы с чёрным кантом, на которых я различил по одной «шпале» и чаши со змеями. Военврач третьего ранга. Безоружный. Оригинальнее всего смотрелась почему-то «будёновка», заложенная за поясной ремень.

— Вовка⁈ — на голос, донёсшийся с крыльца я обернулся аж рывком. И не ошибся, узнав его.

Старшина Тимофеев, Гаврила Ильич, в синем больничном халате под наброшенной шинелью, не так давно начавший вставать и сразу же ходить, смотрел на усатого так, будто не верил собственным глазам.

— Дядь Гавря? — удивился в свою очередь и казак-военврач, до сих пор стоявший с видом несломленного узника: руки за спиной, лицо сдержанно-скорбное, как у человека, который готов стойко преодолевать тяготы и лишения.

— Вова⁈

А вот тут я, признаться, слегка опешил.

Потому что после старшины этого усатого арестанта окликнули хором темноволосая Ольга из Иркутска и… стальная Оксана Пална, моя жена.

Глава 24

Кого⁈

— Гаврила Ильич! Ты, раз уж один хрен взялся режим нарушать, что скажешь про него? — спросил я Тимофеева.

— Это ж Вовка… Владимир, Войлошниковых сын, батька его, Олег, кум мне. Сами он с Карлука. Окончил в Иркутске военно-фершалскую школу, — разведчик докладывал размеренно, без лишних слов, прерываясь на вдохи. Всё-таки силы после того серьёзного ранения возвращались не так быстро. — Тама отметили его способности, рекомендовали в институт, в Томск. Выучился людей не только рубить