Город Чудный, книга 1. Воскресшие - Ева Сталюкова

не в этом. Дело было в том, что он мечтал. Хотел. Строил планы. Через два года окончить институт, потом уехать на Дальний Восток на стажировку, а потом, чем черт не шутит, может, и за границу.

– Жак-Ив Кусто – слышала?

Худой старик в гидрокостюме иногда мелькал в телевизоре. Пока мать не пропила телевизор.

Вы докурили всю пачку. Гарик загипнотизировал тебя своими мечтами. Тебе плевать было и на мормлеков, о которых он говорил с придыханием, и на всяких актиний или как их там. Но ты не могла перестать слушать, а он – рассказывать. Потом, не сговариваясь, встали.

– Есть что пожрать?

– Конечно. Бутер с сыром будешь? И кофе?

Мать снова напилась, сначала уснула, а когда стемнело, обреченно блевала в унитаз. С тахты у окна в кухне ты смотрела, как под фонарем вьется мошкара. Мошкара хотела на свет. Гарик хотел быть океанологом. Чего хотела ты? Через два года школа закончится – и что? Масляная дорожка желтого света от фонаря перетекала через стопку книг на подоконнике, взятых в библиотеке еще до смерти отца, и ползла по хрустящему от мусора полу кухни. Ты вставала и бродила по дорожке. Чего же тебе хочется? Подбирать бычки у подъезда? Трахаться со всеми подряд за кусок хлеба или найти себе постоянного ёбаря, как мечтала Иришка?..

Утром ты слопала у Гарика еще пару бутеров с сыром, запила их растворимым кофе и пошла в центр. По дороге стало ясно, что зря. Повернутый на своих актиниях Гарик не задавал себе дурацких вопросов – он и без них знал, чего хочет. Ты шла вовсе не за своей мечтой, как он. Тебе не хотелось ничего, особенно после ночи топтаний по грязной кухне в ногу с тараканами. Проходя мимо больницы, ты решила считать этот глупый поход данью памяти отцу. Окончивший восемь классов, он верил, что ты выучишься и станешь знаменитой. Настала пора очистить совесть. Ты шла, чтобы погасить последний фонарь – доказать самой себе, что сделала все, что могла. Но так и не выплыла.

В нос лез тополиный пух, проклиная его и натирая лицо, ты дошла до здания мэрии. На входе у вертушки сидела пожилая вахтерша.

– Где тут редакция?

Та смерила взглядом облезлый топ и замызганные шорты, хмыкнула:

– Тебя там ждет кто?

– Мне спросить.

Вахтерша оторвала край газеты «Чудные вести» прямо под кроссвордом, накалякала синей ручкой номер, протянула:

– Звони сюда и спрашивай. А ходить без приглашения не надо.

Ты взяла обрывок, смяла в потном кулаке. Звонить было неоткуда. Вот и все. Ты сделала все, что могла.

Чтобы успокоиться, Ольга пошла домой пешком. Времени на Костино задание было и так мало, а она еще и разбазаривала его, выбрав совсем уж неподходящий маршрут. Как и двадцать с лишним лет назад, остановилась на Плотине, вгляделась в воду, что тыкалась в ее бетонный бок, совсем как слепой котенок. Стоял апрель, а тогда конец июня устлал тополиным пухом гладь Жёлчи, солнце прогрело ее струи. Там, где у берегов в пуху вымывало проталины, лучи иногда добирались до самого дна. Оно было неровным, коричневым, выпускало вверх редкие волосья лохматых водорослей, в них взблескивали рыбьи бока. С городского пляжа у парка доносился плеск и счастливые вопли детей. Пройдет еще полтора месяца, и они снова огласят окрестности.

Коричневое дно реки было обманкой. Сделай в воде шаг – и ухнешь в такую глубину, что заложит уши. Ты в свои шестнадцать уже прекрасно это знала. Там, в желто-зеленом водяном мареве, скрыты от глаз пещеры каменоломен. А с другой стороны Плотины – ты перешла через двухполосную дорогу и встала у широкого парапета, – где от Жёлчи остается только жалкий ручей, все пещеры чернеют на виду по берегам обмелевшего русла. Ближайшие забраны толстыми решетками, но ниже по течению, где кончается город, никаких решеток нет. Там можно свободно лазать по сужающимся коридорам каменной выработки, планируя, выискивая, измеряя. Но что толку, если в последний момент ты все равно окажешься никчемной тряпкой и рука твоя не подчинится твоей воле?

Гарик почти не спрашивал тебя ни о чем, говорил сам. Но все ж поинтересовался разок: «А после школы что?» И ты плыла по течению, и уже сдалась, и на такие же вопросы от других пожимала плечами и бросала: «А похер». Но ему – ему ты ответила: «Еще не решила. Думаю». Гарик был нездешний, из другого мира. Он говорил с тобой на равных. Очень хотелось, чтобы он и дальше думал, что вы одной крови. Что с тобой можно и нужно только так, а вовсе не как Федька или тот, другой.

Гарик держался с тобой на равных, потому что не знал, какая ты на самом деле.

И отец тоже не знал.

Никто не обещал ему, что из его дочери выйдет толк. Вовсе не ради толка он пересказывал тебе море прочитанных книг и довольно посмеивался, когда ты подросла и стала перебивать его и кричать: «А эту я уже прочла!» Он всегда находил в себе силы играть с тобой «в корреспондентку» после целого дня размахивания топором над коровьими тушами. «Перед вами кукла Маша, свидетель этого странного происшествия. Маша, расскажите, что вы видели?» Вас с отцом нисколько не смущало, что «зритель» задавал вопросы «ведущей» прямо в экран. Его мечта отправиться в путешествие и объехать весь мир тоже не была хитрой продуманной инвестицией, которую он исподволь решил вложить в твою голову, – он просто был рад, что профессия, о которой ты мечтаешь, может дать тебе эту возможность. Отец никогда не пытался отделаться от тебя, не говорил с тобой, пялясь вполглаза в телек, как папаша подружки Соньки. Тому было наплевать на Сонькины мечты. «Как могу, так и играю», – бурчал он на ее недовольный писк, щелкая пультом, обмотанным синей изолентой.

У берега, где коричневое дно, течение совсем слабое, в пучках камышей гнездились утки и учили выводок нырять и добывать себе еду. Водоросли, хоть и водяная трава, а все равно тянулись вверх, к свету, дорастали до поверхности, загибались и струились, тоже желто-зеленые, как вода. И если не сделать шаг, остаться там, то и не ухнешь вниз, не захлебнешься и даже не узнаешь, что стояла на самом краю. Просто в нужный момент оттолкнешься от топкого дна – и ты уже на берегу, где глянцевеет сытой зеленью трава на газонах.

Шестнадцатилетняя ты встряхнула нагретыми на солнцепеке волосами и пошла обратно в мэрию.

– Я позвонила, – соврала ты