Город Чудный, книга 1. Воскресшие - Ева Сталюкова

обдумывал вот что: а ну как в хлебе, что он покупает, попадется ему гвоздь. Не в бублике – в бублике гвоздю откуда ж взяться, а в хлебе. Хлеб большой, там места хватит. И ладно бы Шапочка только зуб об него сломал, так ведь может и проглотить, и что тогда? Пойдет гвоздь в желудок, поцарапает Шапочку, а оттуда и вовсе в кишки, и уж их-то точно раздерет. Шапочка решил не покупать больше хлеб. Пусть бублики сладкие, ну так что ж. Вот у кильки томат тоже сладкий, зато она мелкая, там гвоздя не будет. Надо есть все с бубликами.

Приняв это непростое решение, Шапочка наконец-то забылся коротким сном, в котором ему приходилось то и дело бегать выключать телевизор, потому что они специально его включали, ему назло. Проснувшись, он вспомнил, что от телевизора давным-давно избавился, как и от микроволновки и других приборов, с помощью которых они пытались им управлять. Теперь в квартире у Шапочки оставались только газовая плита с колонкой и холодильник. Шапочка тщательно следил, чтобы ручки и у плиты, и у колонки всегда были повернуты на ноль. Иногда ему казалось, что приборы все равно пробуют его дурить, тогда он якобы отворачивался в сторону, а потом неожиданно поворачивался. Застань он хоть раз ручки в другом положении, он бы уже избавился и от плиты, и от колонки и умер, наверное, в голоде и холоде, но покамест ему везло.

Сквозь заклеенные фольгой окна не проникало ни единого луча света. Но Шапочка привык: он всегда просыпался под утро, к тому же в доме были старые, кажется, еще дедовы, часы с кукушкой – им одним Шапочка доверял. Он регулярно заводил их, и смазывал, и следил, не пропустил ли он день, когда пора их завести и смазать, по специальному перекидному календарю, который прибором не был, поэтому ему тоже можно было доверять. Часы показывали начало пятого, и Шапочка встал, пошел на кухню, чтобы погреть чаю.

Однако в прихожей, тесно заставленной сломанной тумбочкой, коричневой обувницей с лакированными дверцами, одна из которых провисла на петле, и объемным, размером с Шапочку, сундуком, происхождение которого было смутным, ему послышался странный писклявый звук. Шапочка прислушался, потом на цыпочках скользнул к входной двери и приник к ней ухом. Звук не прекращался, но определить, что это, Шапочка не мог. Внутри заметалась паника.

Шапочка проверил цепочку: та надежно сидела в пазу. Как можно тише он провернул смазанный замок и приоткрыл входную дверь. Звук усилился. Шапочка выглянул в щель. Лестница была пуста. Он заглянул в глазок, убедился, что на площадке тоже никто не прячется, и тогда раскрыл дверь на всю длину цепочки.

Звук определенно доносился из дворницкой. Шапочка постоял, решая, что предпринять. Сутки назад из дворницкой доносился шепот Пиаф, учуявшей незнакомца с письмами, этот же звук был Шапочке незнаком. Выждав, он все же сбросил с двери цепочку и, умирая от страха, сбежал на пролет вниз, свернул под лестницу и затарабанил в дворницкую. Писк прервался, а потом продолжился. Шапочка постучал снова. Внезапно наверху, на втором, а может, и на третьем этаже, тихо щелкнула, открываясь, дверь. Шапочка сорвался с места, прыгая через две ступеньки, взбежал по пролету, юркнул к себе в квартиру, замкнул все замки, вставил в паз цепочку и прислушался. Сбившееся дыхание мешало ему различать звуки. Сверху спускались шаги. Деревянная старая лестница скрипела и постанывала. Тот, кто спускался в ранний час, изо всех сил старался не шуметь. Это еще больше насторожило Шапочку: порядочный человек не станет скрываться. Шапочка приник к глазку. Скрип и шаги приближались.

Внезапно в коридоре раздался резкий и громкий звук, такой неожиданный и пугающий, что Шапочка отпрянул от двери, лицо его исказилось, он метнулся в комнату, оттуда снова через прихожую в кухню, там больно врезался в угол стола и уронил табурет. Окончательно потеряв рассудок от боли и грохота, Шапочка снова прыгнул в прихожую. Взгляд его упал на сундук. Шапочка подскочил к нему, рывком поднял крышку: сундук был полон зимней одеждой. Обеими руками Шапочка стал выгребать из него все подряд, пока тот не опустел наполовину. Тогда Шапочка нырнул в его спасительную утробу. Тяжелая крышка бамкнула сверху, Шапочка оказался в полной темноте и наощупь зарылся в остатки одежды, набросал ее себе на голову, проложил между собой и стенками и застыл, дыша пылью и отравой для моли с химическим лавандовым запахом. Все звуки исчезли; глаза, неспособные привыкнуть к такой кромешной тьме, Шапочка закрыл и через несколько вдохов впервые за последние сутки почувствовал себя в безопасности.

Он решил покамест побыть здесь и устроился поуютней, задремал, не замечая, как воздуха становится все меньше и меньше, да так и провалился в свой последний, самый глубокий сон.

Звуком, напугавшим Шапочку, был плач ребенка. Сначала девочка лет трех тихонько спускалась по лестнице между мамой и папой. Брат ее шел в паре ступенек впереди и на ходу катил по стенам машинку.

– Сёма, – шепотом цыкнул папа, – убери. Потом поиграешь.

Они уже спустились на целый пролет, и тут девочка вспомнила, что мишка Топик так и остался лежать в прихожей под вешалкой. Она резко остановилась и вырвала руку из ладони матери, спускавшейся перед ней.

– Топик, – сказала она.

В ответ ей широкой ладонью закрыли рот. От неожиданности и грубого обращения она села, где стояла. Ладонь отца, не ожидавшего такого маневра, соскользнула с ее лица, и подъезд огласил вопль. Впрочем, родители довольно быстро очухались. Отец снова зажал ей рот, другой рукой подхватил ее под мышку и побежал вниз по гулким ступеням. Мать с братом догоняли.

Во дворе отцу пришлось отпустить ее, чтобы достать из кармана ключи от машины. Теперь о горе девочки узнали и все окрестные дворы. Он тут же снова сгреб ее в охапку и стал впихивать в детское кресло. Девочка кричала, выгибалась, спина ее и кудряшки взмокли, пока он пытался застегнуть ремни.

– Марик, что ты делаешь! – зашипела на мужа женщина и оттолкнула его. – Лея, Лея, детка. – Она стала вытирать ладонью мокрые щеки дочери. – Детка, мама рядом, тише, тише. – Женщина неудобно оперлась коленями о порог машины и обняла девочку. – Тиш-тиш-тиш-тиш, – приговаривала она, покачивая ребенка.

Глава семейства в беспомощной ярости бегал вокруг машины.

– А ты чего возишься! – обрушился он на мальчика, катающего машинку по песку. За машинкой тянулись восхитительные следы протекторов. – А ну, сел в машину, быстро!

Мальчик невозмутимо стряхнул с игрушечных колес песок и забрался на заднее сиденье с противоположной от Леи