Город Чудный, книга 1. Воскресшие - Ева Сталюкова

– И что же их спасло? – Ольга недоверчиво вглядывалась в ближайшего младенца. Умирающим он не выглядел.

Вместо ответа доктор спросил:

– Вы уже тиснули статейку о подозрительных уколах?

– Ну что вы! Сначала я бы непременно обратилась к вам! Но дело это не быстрое, сами понимаете. Подготовить заявку, утвердить ее в отделе здравоохранения, составить список вопросов. Не каждый же месяц мне теперь так напрягаться.

Но порция сарказма пропала зря. Доктор лишь удовлетворенно кивнул:

– Будем считать, утвердили. Спрашивайте.

– Что – и все? Вас покусали хулиганы? Или воздух Чудного наконец-то начал действовать?

Он чуть заметно усмехнулся и покачал головой. Потом попросил медсестру выйти, и та скрылась в соседней палате. Младенец замолк на секунду и снова зашелся в крике.

– Это все вопросы, которые вас интересуют? – Доктор остановился в шаге от Ольги – их разделяла только детская кроватка. – Женщин у лифта, говорят, вы расспрашивали подробнее.

– Осторожней, Алексей Иванович. Вы как-то уж слишком обеспокоены моими расспросами. Я ведь могу подумать, что мамаши были правы.

Он твердо посмотрел ей в глаза:

– Они и были.

– И вы так легко в этом признаетесь? Мне? Зная о моих возможностях?

– Признаюсь в чем?

– Вы и вправду что-то тайком вкололи тем младенцам?

– Не совсем. – Он помолчал. Ольга ждала. – Мне пришлось сделать новорожденных донорами плазмы.

Ольга уставилась на него с изумлением:

– Новорожденных? Донорами? Разве это законно?

– Нет, – качнул он головой и жестом остановил ее: – Дослушайте! Матери действительно об этом не знали. Уверен, вы понимаете почему. Но их плазма помогла спасти всех детей в этой палате. У них, – повел он рукой, – не было шансов. А утром мы смогли снять их с ИВЛ. И показатели до сих пор улучшаются.

– Но как же доноры? Они же крошечные! Что будет с ними, вы подумали?

– Пока все нормально. Я выбирал самых крепких. Высокие баллы по Апгар, легко перенесли прививку. Мы очень внимательно наблюдаем.

Ольга сделала несколько шагов по проходу между кроватями. Младенцы выглядели совершенно здоровыми. Обычные дети, только чересчур маленькие. Пожалуй, даже меньше недоношенных.

– Это всё как-то… слишком. – Ольга дернула подбородком в сторону первой, проходной палаты. – А с теми что?

– Контрольная группа. Получают стандартное лечение… по протоколам. Тоже плазма, только от обычных доноров. Не сказал бы, что они выздоравливают. Дышат, едят, но это все. Как будто замерли. Двоим стало хуже, почему – непонятно.

– Вы представляете, чем это все может для вас кончиться? Если об этом узнают…

Плач ребенка из кроватки у окна не прекращался. Он раздражал, царапал, раздирал где-то внутри.

– Очень на это рассчитываю. Иначе все бессмысленно.

– Да вы… сумасшедший, Алексей Иванович! – выдохнула Ольга.

Он резко развернулся к ней:

– А вы бы оставили их умирать?

Ольга явственно услышала упрек в его голосе, и от несправедливости воздух застрял у нее в груди, словно доктор дал ей под дых.

– Это, конечно, вполне законно, – продолжал он, не замечая произведенного эффекта, – безопасно и куда проще, чем спасать. – Каждым своим словом он будто давал Ольге пощечину. – Поймите. – Его голос непривычно дрогнул. – Я… не могу дать им умереть. Я не для того шел в медицину, – припечатал он.

– Вы… вы… – пробормотала Ольга, чувствуя, как разгораются щеки, а слезы жгут ей глаза. – Кто дал вам право меня упрекать?!

Доктор изменился в лице:

– Что?.. – Он непонимающе потряс головой. – Я?.. Вас?.. Вы…

– Я… я никого, слышите, никого! Никого не оставляла умирать! Я делаю свою работу! А вы… вам кажется, что все так легко! Потому что… Потому что такие, как вы, ни в чем не сомневаются! А я… Я же просила вас о помощи, а вы отказали! – Голос изменил ей, она схватила себя за горло, чтобы сдержать рыдание.

– Что с вами? – Он шагнул к Ольге с беспокойством на лице. – Я ведь…

Но Ольга не хотела, не могла больше ничего слышать:

– И никаких статеек я не тискала! Не знаю… – то ли всхлипнула, то ли вздохнула она, – …как вы собираетесь выкручиваться с этими вашими экспериментами! Я вас выгораживать не буду!

Младенец, словно в ответ на ее слова, зашелся в неистовом плаче. Ольга бросилась к выходу.

– Да подождите! Ольга! – негромко окликнул доктор позади. – Подождите, я же…

– Идите к черту! – бросила она на пороге, не в силах остановиться, обуздать себя.

Хотя в шестнадцать Ольга перешла в десятый класс, на учебу она вовсе забила и только изредка перед самым уроком еще открывала учебник. Плыла по течению, чтобы не думать, что делать дальше со своей жизнью. Ей хотелось еще и ничего не чувствовать, но отчего-то никак не получалось. Пробуждения давались ей с трудом: она словно ухала с высоты прямиком в отчаяние и самоуничижение. Как назло, сны ей снились теплые и счастливые, еще детские, наполненные запахом любви. Тем горше был контраст. Будто кто-то глумливый сидел в глубине самой Ольги и все транслировал и транслировал ей ночами, как могло бы быть в ее жизни – могло бы, но никогда не станет. И дело было не только в том, что умер отец, что мать стремительно спивалась, что Ольга по чужой злой воле жила жизнью, меньше всего подходящей для девочки ее лет, – дело было еще и в ней самой. Дело было в том, что сама Ольга была пылью, убожеством.

…Если беда снаружи, а внутри тебя есть твердый стержень самоуважения, беде можно противостоять. Но если стержень рассыпался, не выдержав испытания, все теряет смысл. Даже беда отходит на второй план. К моменту встречи с Гариком ты так сжилась с собственной ничтожностью, что уже устала барахтаться: поняла, что выплыть невозможно.

Летом в Чудный стекались студенты. Местные и те, кто просто приезжал погостить. Утром, как всегда голодная и злая, ты прошаркала тапочками один пролет вниз по лестнице к лавке у подъезда. Под лавкой стояла общая пепельница, и можно было разжиться парой-тройкой жирных бычков. На скамейке сидел Гарик. Гарик был на пять лет старше и каждый год навещал бабку. Он мало с кем водился, все корпел над своими учебниками даже на каникулах – как ты над книгами, пока жизнь твоя не покатилась к чертям собачьим. Гарик понаблюдал за ловким потрошением пепельницы, а потом протянул целую сигарету. Дал прикурить.

– А что вообще делаешь? – спросила ты, чисто из вежливости.

– Учусь.

– М-м-м, – затянулась ты. – И кем будешь?

– Океанологом.

Ты поперхнулась сигареткой. В твоем мире не водились люди-океанологи.

– А чем, – спросила, откашлявшись, – станешь заниматься?

Ты вообще не запомнила, чем он там собирался заниматься, да и не поняла половины. Но дело было