Город Чудный, книга 1. Воскресшие - Ева Сталюкова

уехала. А вот вдохнуть так и не смогла. Выскочила из класса, бросилась в вонючий школьный туалет, открутила медный кран так, что тот стал дребезжать от натуги вместе с трубой, наплескала себе холодной воды в глаза, намочила волосы, уши. Бывает ведь, что не дышится, хотя ты вроде и живешь, ходишь в школу и бегаешь по редакционным заданиям. Отец умер сам, мать спилась, но Иришка – Иришку убили в тот вечер. Эту мысль в себе так и не получилось уместить. Мысль выворачивала суставы, выламывала кости, вытягивала мышцы, она стала для тебя собственной Девятой симфонией. Иришкино лицо снилось тебе то распухшее, желто-лиловое с вывернутыми губами, то обычное, живое, каким ты сотни раз видела его в школе, и ты продиралась сквозь сонное онемение, только чтобы убедиться, что одноклассницы больше нет. Иногда до тебя долетал Иришкин запах, чаще всего в классе: дурной, изо рта, или резкий, от ее дешевой парфюмерии, или смешанный с ее потом, от одежды. Откуда-то доносился ее смех: однажды ты едва не вывалилась в окно, хотела разглядеть, кто хохочет на углу дома – но это оказалась не Иришка.

Не обошлось. Казавшийся удобным для всех, придуманный Ольгой выход на деле оказался ловушкой. Выбраться из нее будет непросто. Ольга уже испробовала все способы, и единственный оставшийся пугал ее до холода в животе, до дрожи. Принять это решение здесь и сейчас она не могла, даже если бы Чудный столкнул ее с собою хоть лоб в лоб.

Сумерки окончательно погрузили Ольгу в самоуничижительную тоску. Никитка уехал к друзьям на все праздники, и не с кем было даже словом перекинуться. В надежде быстро заснуть она легла пораньше, но так и не смогла вырваться из круговерти липких мыслей и жутких образов. Проворочавшись полночи, она встала, выпила чашку кофе и выскочила за дверь. Внизу уговорила ворчунью-«пони» не выпендриваться и выехала со двора.

Глава 22

– Я тебе сейчас голову сверну, засранец ты маленький. – Одной рукой Дворничиха прижимала к ограде палисадника соседского мальчишку лет девяти, может, десяти, коротко стриженного, темноволосого и черноглазого, в футболке с длинным рукавом, болтавшейся на его щуплой фигуре. Другой же рукой вцепилась ему в плечо скрюченными пальцами. Пиаф в отвисшем кармане бурлила вскипевшим чайником. – Сверну и надену прямо на этот вот кол.

– Отпустите меня, – хныкал пацан, ухватившись обеими руками за старухино запястье в тщетной попытке оторвать ее от себя. – Мне больно, отпустите!

– Я тебе еще не так больно сделаю, выкидыш ты хирургический!

– Чего вам надо? – По смуглому лицу текли слезы.

– Ты зачем мне гряды вытоптал? – Дворничиха встряхнула его, стукнув спиной о забор. – Кто тебе разрешал лазить?

– Никуда я не лазил, – всхлипнул мальчишка.

– Да ты здесь целыми днями отираешься. – Дворничиха наклонилась, и лицо ее оказалось вровень с лицом мальчишки. – Под моим забором! Теперь еще и залезть решил?

– Я не лазил! – отчаянно крикнул мальчишка. – Я тут просто мышек ловлю. Вот, смотрите!

Он сунулся в карман спортивных штанов, тоже великоватых, и вытянул оттуда пластиковую мышеловку типа «норка».

– Ну конечно, – фыркнула Дворничиха. – Нигде же больше мышей нет!

– Здесь много! Я же ничего плохого не сделал, зачем вам мыши! Ай! – взвизгнул он, потому что Дворничиха схватила его за короткие волосы на макушке и, чтобы удержать, сжала что есть мочи. – Ай, мне больно! Отпустите! Я маме скажу!

Позади Дворничихи, нервно переминаясь с ноги на ногу и оглядываясь по сторонам, топтался Шапочка. От визга мальчишки он вздрогнул и несмело похлопал ее по плечу.

– М-мадам Лампински! – прошипел он. – Л-люди же смотрят.

– Нехай смотрят, – огрызнулась она. – Каждый выблядок будет мне огород топтать! Зачем тебе мыши, гнусное ты отродье? – Она все же чуть ослабила хватку.

– Я ворона, ворона кормлю! – всхлипывал мальчик.

– Какого еще ворона?

– Ворона! – загнанно крикнул мальчик ей в лицо. – Здесь ворон живет! – Он дернул рукой, чтобы показать, где именно живет ворон, однако Дворничихе показалось, что мальчишка хочет ее ударить, и она влепила ему пощечину.

– Ах ты, сукин сын! – воскликнула она.

– Я маме скажу, – зарыдал мальчишка. Ноги его подогнулись, и, если бы не мертвая хватка Дворничихи, он упал бы на землю.

– Давай-давай! Говори! Ее голову как раз рядом с твоей повешу, – посулила Дворничиха. – Чтобы выблядка своего воспитывала, а не по мужикам шлялась.

– Моя мама в больнице работает, – плакал пацан. – Нигде она не шляется!

– Знаю я эти больницы! – взвизгнула Дворничиха.

– Это что же такое делается?! – раздался голос с единственного в доме балкона над палисадником. – Немедленно отпустите ребенка, с ума сошли!

– Вас забыла спросить! – Гнев, годами копившийся в Дворничихе под свисающим соседским бельем, хлынул наружу. – Мало вы мне солнце всё завесили, харкаете сверху, мусорите! Думаете, раз у вас муж, так все вам можно?!

– Это мы-то харкаем?! – задохнулась от возмущения Дарья Дмитриевна. – Мы?!

Почувствовав, что хватка Дворничихи ослабла, мальчишка рванулся, затрещала ткань футболки, он врезался в Шапочку, тот охнул и едва не упал, а пацан со всех ног бросился в сторону соседнего дома. За спиной его разгорался бабий скандал.

Домой Дворничиха вернулась посвежевшей. Следы вандала на грядках она взрыхлила, росток на смороде пришлось срезать, остальное оказалось в порядке. Соседка со второго, не вынеся ее напора, позорно покинула поле боя, и Дворничиха чувствовала в груди пьянящий вкус победы.

У окна дожидался ее накрытый стол. Отмыв руки, она снова заварила свежий чай и наконец-то уселась, предвкушая заслуженную передышку. Теперь-то можно было смело оглядывать плоды трудов своих, любовно осматривать каждый кустик, каждый нежный бутон.

Первая ложка варенья распустилась во рту благоухающим клубничным вкусом. Дворничиха тут же отправила следом вторую, ощутила языком упругую твердость вареной ягоды и уже почти проглотила ее, как вдруг ягода обожгла рот пронзительной болью.

Дворничиха вскрикнула, стала выталкивать изо рта то, что ягодой вовсе не было, и оно цапнуло ее снова, уже не за язык, а ближе к горлу. Дворничиха хлебнула из чашки горячий чай, запрокинула голову и забурлила им в глотке, после сплюнула прямо на пол. Едва живая оса с трудом поползла, и Дворничиха припечатала ее ногой. Дышать стало трудно, горло разбухло, Дворничиха затеребила карман кофты, где всегда держала наготове баллончик, – но кофта! Кофта осталась в прихожей на вешалке. Дворничиха засипела, лицо пошло пятнами, рот раскрылся, и оттуда вывалился бордовый язык. Задыхаясь, она слишком резко откинулась назад, стул под ней опрокинулся, и Дворничиха обрушилась на пол.

Тонко и испуганно взвыла Пиаф.

Вечером Шапочка уснул, хотя и не сразу. Лежа в кровати, он