Лунар. Книга 2 - Влада Ольховская

Это было… оно. Или она? Как это правильно называть? Ликвидатор оказалась именно такой, как в видении Миры – с искаженными чертами, черными клыками и пылающими ненавистью алыми глазами. Увидев Миру, это создание бросилось на решетку, ударилось о металл с такой силой, что расшибло себе лицо в кровь – но освободиться так и не смогло.

Больше никогда…

Аэнта повернулась к ней и благосклонно кивнула:

– Я восхищаюсь вами, Мира, вы все выдержали очень достойно. Я лишь теперь понимаю, какой ношей вы были обременены!

– Как вы сумели ее запереть? – спросила Мира, подходя ближе к решетке. Ликвидатор все еще глухо рычала, но броситься на нее уже не пыталась.

– Она была ослаблена после разделения, и мы воспользовались ее состоянием. Иначе это не было бы так легко.

– Нет, я не о том… В клетке нет ни двери, ни замка…

– Это заговоренная решетка, – пояснила королева. – Только она и способна сдержать создание такого уровня силы. А открыть эту клетку можете только вы, Мира. Ни Тидар, ни даже я не властны над таким. Это был ваш выбор с самого начала – вашим и останется. Если пожелаете, это создание останется здесь навсегда.

– Очень даже пожелаю! – широко улыбнулась Мира.

– Тогда я могу вас только поздравить: вы наконец свободны.

* * *

Бруция осталась совсем одна.

Другие Барретты все еще существовали, они просто перестали быть ее семьей. Она понимала, что такими мыслями делает себе только больнее, родители не раз ругали ее за то, что она, как маленький ребенок, порой расковыривает собственные раны, не позволяя им зажить. Но иначе у Бруции не получалось, она чувствовала себя преданной.

Ей всегда, сколько она себя помнила, говорили, что быть кочевником – это нормально. Так же естественно, как быть человеком, просто со своими особенностями. И она вовсе не уродлива, те, кто так болтают, мозги включать не привыкли. Ее и не должны любить все подряд, главное, что у нее есть семья, которая ее никогда не оставит.

Но это все на словах. А как оказалось на самом деле?

Как только появился способ измениться, стать ближе к людям хотя бы внешне, Барретты дружно за него ухватились. Теперь они ходят тут, радуются, что волосами покрылись, что глаза у них другого цвета… Получается, они все-таки считали себя уродливыми все эти годы, а Бруции просто врали?

Да еще и родители поддержали их, а не ее. Когда она объявила, что не снимет скафандр и не наденет дурацкий амулет, папа сразу начал ругаться. Снова говорил, что она незрелая, что нельзя так в ее возрасте, что она уперлась, как ослица… Мама, как всегда, была мягче, но на сей раз и она не спешила становиться на сторону Бруции.

– Милая, это тоже своего рода прогресс, – пыталась объяснить Амина. – Ты же пользуешься новыми устройствами, усовершенствованными моделями…

– Они не меняют, как я выгляжу, – угрюмо напомнила Бруция.

– Перемены будут совсем несущественными!

– Но они будут! А разве я просила?

– И тебе… Тебе не хочется хотя бы попробовать быть как все?

– Но вы же все говорили, что это не обязательно! Вы мне всегда говорили!

Мама не нашлась, что ответить, и растерянно посмотрела на папу.

В какой-то момент Бруция даже подумывала сдаться. Ей было одиноко, а потому страшно. Ей казалось, что она теряет собственную семью – и только она в этом виновата! Так что она получила амулет и подошла с ним к зеркалу…

А надеть так и не смогла. Из зеркала на нее смотрело несчастное белокожее создание. Наверно, монстр для других… Но Бруция точно знала, что не монстр. Она всегда была кочевницей и теперь не понимала, почему должна перестать ею быть.

Из красных глаз тонкими ручейками скользнули слезы. Амулет полетел куда-то в кусты.

Остальные Барретты оставили ее в покое, она слышала, как они говорили, что она перебесится. Но единственным правильным вариантом им казались перемены, вопрос был лишь в том, раньше Бруция к ним придет или позже.

У нее как будто забирали саму себя – а она не хотела! Поэтому она больше не приближалась к родным, боялась, что они пойдут на более решительные действия, отнимут у нее скафандр силой и наденут на нее амулет. Но она так не сможет – и их не простит. Поэтому Бруция пряталась по подворотням, по пустым домам и тенистым садам.

Она не знала, что делать дальше. Она привыкла быть сильной, а теперь ее вдруг сделали слабой. Вместо большой семьи ее окружали враги. Раньше братья говорили ей, что делать, как поступить правильно, она всегда могла посоветоваться с папой и мамой. Но теперь они смотрели на нее иначе и осуждали, осуждали… Как будто она портит всеобщий праздник!

Она чувствовала себя бесконечно маленькой. С ней такого раньше не случалось, Бруция была вполне довольна своей жизнью. А теперь она вдруг – почему-то вдруг, после стольких лет в космосе! – осознала, насколько ничтожен человек в масштабах Вселенной. Не песчинка даже, а крошечный элемент песчинки, почти ничто… Бруция была заметной, пока чувствовала связь с родными. Но теперь эту связь не просто забрали, а вырвали с кровью, и раны не переставали болеть – однако знала о них лишь она одна.

Все ждали, когда она наконец «образумится». То есть, тоже предаст себя – и тогда на ее стороне никого не останется. Бруция так не могла, но и что делать дальше – совершенно не знала. Она целыми днями забивалась куда-то, лежала без движения, мало ела, мало пила, просто ждала… Она не представляла, чего вообще ждет. Отчаяние накатывало все чаще, намекая, что выхода нет.

А потом в этом проклятом сонном городке, где все такие сытые и довольные, снова стало шумно. И это был не шум праздника, нет, Бруция безошибочно уловила нарастающую тревогу. По улицам начали метаться патрули здешних рыцарей, или колдунов, или кто они там, иногда с ними даже бегали ее братья… Бывшие братья. Бывает вообще бывшая семья?

Бруция не спешила ни к кому присоединяться, она по-прежнему таилась, просто прислушиваться стала внимательней. Похоже, Гюрза все-таки устроил переполох, умудрился перейти дорогу и своим, и чужим.

И вот ведь какое дело… Она ненавидела Гюрзу. По крайней мере, раньше ненавидела. Сначала – как полицейская: им было положено так к нему относиться, и Бруции было несложно. Потом – за то, что он оказался причастен к смерти Умбрении. Там уже ненависть была другая, опосредованная… Бруция