Орден Разбитого глаза - Брент Уикс

спросил старый раб. – Хе-хе! Понимаешь, вот поэтому, в частности, мне так нравилось быть пророком. Быть пророком – означает быть рабом Высочайшего. Ты раб – но твой господин занимает настолько высокое положение, что это дает тебе власть говорить одинаково и с сатрапом, и с солдатом, и со слугой, и с рабом. Я считал, что это делает меня такой же важной фигурой, как какой-нибудь сатрап. На самом же деле это значит просто, что перед Ним мы все одинаково малы – муравьи и мухи под взглядом гиганта, спорящие между собой, кто важнее.

– Вот это больше похоже на слова, какие ожидаешь услышать от пророка!

Орхолам уязвленно замолчал, но затем отозвался:

– Мне странно видеть, о развалина человека, что ты, бывший ответом на столь многие молитвы, не молишься сам – даже теперь, когда ты угодил в ловушку и ожидаешь смерти. Мне было даровано пятнадцать лет, чтобы перерасти свой гнев на судьбу. У тебя нет такой роскоши.

– Гнев на судьбу? Что за глупость! И не меньшая глупость называть роскошью пятнадцать лет рабства. Я был Призмой. Разве Призма может роптать на что бы то ни было?

– Лучше быть откровенно неблагодарным, чем лгать об этом, оставаясь все столь же неблагодарным.

– Назови меня лжецом еще раз, и ты проглотишь свои зубы!

– Позволь мне сказать тебе кое-что, о раб Призма. Когда Орхолам требует от тебя покорности, ты можешь покориться сразу – и это будет легко; ты можешь покориться позже – и это будет трудно. Или ты можешь не покориться никогда, и тогда ты будешь стерт в порошок.

– Потому что Он жесток и любит наказывать.

– Потому что Он – Царь. И чем дольше ты идешь в неверном направлении, тем дальше тебе придется возвращаться к тому месту, где тебе надлежит быть.

– Какой он там царь! Его вообще не существует. Орхолам – это просто удобная сказочка, свечка, которую мы зажигаем, чтобы рассеять тьму собственных страхов. Ничто – вот единственное, что действительно существует! Проклинать его так же бесполезно, как и возносить ему молитвы. Мы подобны человеку, который, споткнувшись, обвиняет камень за то, что тот схватил его за ногу.

– Почему же тогда ты так боишься вновь заговорить с Ним?

– Сперва ты называешь меня лжецом, а теперь еще и трусом?

– Тебе нужно, чтобы рядом с тобой было больше честных людей. Или более чутких. Орхоламу ведомо, что, невзирая на все зеркала, которые Он тебе послал, ты до сих пор так и не можешь увидеть себя. Поэтому Он отобрал у тебя зрение. Может быть, это обострит другие твои чувства?

– Убирайся в ад, – сказал Гэвин.

Тем не менее внутри него вновь зашевелился этот удушающий, сковывающий грудь страх. «Разоблачен! Откуда старик знает, что я не могу видеть?»

«…Ах да, ну конечно. Если бы я мог извлекать, то не торчал бы на этой галере». То, что старый раб знал о его цветовой слепоте, вовсе не было каким-то сверхъестественным прозрением – это была обычная дедукция.

– В ад? – рассмеялся Орхолам. – Ну уж нет, меня ожидает кое-что получше! Ибо я в конце концов преклонил колена. Эти люди, наши превосходные хозяева, имеют власть только над моим телом. Для меня свобода – всего лишь вопрос времени. Эти кандалы не смогут меня удержать! Если я попрошу Орхолама снять их с меня, они тотчас спадут с моих запястий!

– Докажи, – насмешливо отозвался Гэвин.

По лицу пророка пробежала раздраженная гримаса.

– Да, наверное, это справедливо – что ты искушаешь меня как раз тем, из-за чего я попал сюда. Но нет. Я не стану злоупотреблять доверенной мне силой. Меня поместили сюда ради меня самого, но также и ради тебя, Призма.

– Угу, – отозвался Гэвин.

– Орхолам не совершает ошибок, о ты, живущий хитростью! Ты стал Призмой по Его воле. Это была не случайность. Есть вещи, которые способен сделать только ты.

– Больше не способен, – хмуро сказал Гэвин.

Туча, собравшаяся у горизонта, озарилась изнутри вспышкой молнии.

Уж лучше бы он никогда не рождался! По крайней мере, лучше бы ему не рождаться Призмой. Если бы только он не начал расщеплять свет, если бы не оказался полихромом полного спектра, если бы не рассказал о своем полихроматизме Гэвину, надеясь заделать трещину, нежданно-негаданно возникшую между ними после того, как Гэвина забрали из дома и титуловали избранным Призмой… все могло бы быть хорошо! Но его старший брат воспринял дар Дазена как предательство. Как если бы Дазен отобрал у него единственную вещь, которая делала его особенным.

Потому-то настоящий Гэвин и выдал, что его младший брат собирается сбежать с Каррис.

Сидя на качающейся палубе галеры, фальшивый Гэвин до дна осушил свою кружку с вином. До этого момента он не осознавал, что тогда произошло. Годами он думал, что это Каррис не выдержала напряжения. Винил ее служанку. Винил себя за то, что плохо все спланировал, думал, что, должно быть, сам в чем-то проговорился.

На самом же деле старший брат узнал его тайну и, движимый местью, выдал братьям Каррис план побега. И уже после этого те угрозами вынудили служанку Каррис рассказать им все. Этим и объяснялось виноватое выражение, которое он увидел той ночью на ее лице, – женщина действительно была виновата, но не в том, что предала его, а лишь в том, что оказалась слишком слаба, чтобы противостоять запугиваниям. Такого давления на ее месте не выдержал бы никто.

Этот взгляд, это частичное признание вины в том, чего она не совершала, стали причиной того, что Дазен оставил ее по ту сторону запертой двери, обрекая мучительной смерти в пламени – а вместе с ней, как оказалось, и всех остальных. Минутное замешательство ни в чем не повинной женщины повлекло за собой гибель всех этих людей. А виноват был Дазен. Это был его грех – влюбиться в Каррис, его мелкое предательство – сбежать с женщиной, которую его брат желал, но не любил. И это привело Гэвина к его огромному предательству. Гэвинов грех и Дазенова дикая жажда возмездия – кислота, разъевшая его душу. С тех пор каждый из братьев стремился отомстить другому, и мщение громоздилось на мщение до тех пор, пока это пламя не объяло все сатрапии.

– Твой отец избрал на пост Призмы Гэвина, но Орхолам избрал тебя. Разве тебе это ни о чем не говорит? – спросил старый раб.

На мгновение у Гэвина пресеклось дыхание, когда он понял, какое имя назвал Орхолам. Однако он тут же вспомнил, что сам, потрясенный своим пленением, в