Нечистые души - Хань Сун

– Из воспоминаний или грез других больных или мертвых.

– И насколько я задержался в этом потустороннем мире? – уточнил Ян Вэй.

– Совсем ненадолго. Как следует из истории болезни, ты в больничном мире без боли продержался всего сорок секунд, но благодаря этому опыту превратился в новочеловека, которому уже больно не будет, – пояснил доктор Силинь.

– По-видимому, при поступлении в больницу мне было сорок лет… – промямлил Ян Вэй. – Сон просяной каши, что ли, мне устроили?[51]

– Это не сон, а мечта, – отсек доктор Силинь. – Подмена лечения повествованием круче иллюзий и реальности. Это наука, которую вполне можно было бы назвать чародейством. Я же тебе уже объяснял, что наука – по факту, литература. А вся прелесть литературы заключается в том, что ее в цифрах не выразить. Эрудированные читатели или больные способны всецело отдаться литературе.

– Но чем же тогда была та исходная боль, от которой меня избавили? – спросил Ян Вэй.

– А это уже и не важно, – подчеркнул доктор Силинь. – Боль твоя осталась в мире, который профессор Ваньгу тебе заменил, стала исходным материалом для лечения других пациентов. Тебе она больше не навредит.

Ян Вэй вообразил себе, что получилось после того, как подмена лечения повествованием получила распространение. Каждый человек болен, и все люди помещены в мир без боли… Когда все люди распределены по соответствующим сюжетам, то весь их предшествующий опыт и воспоминания можно отбросить, подобно тому, как разделались с женщинами и молодежью. Фиктивные домыслы превратились в генно-электронный код, обернулись мощной силой, творящей все сущее, обеспечили слияние жизни и истории, образовав объективный мир. Мир, в котором можно очистить полностью все те вещи, которые были признаны ненадлежаще идеальными или же слишком безупречными – все, что не поощрялось в миру. И тем самым – средствами литературы и искусства – можно было урезать желания и страдания, которыми людей завлекали в путы недобесов. Ян ощутил искреннюю признательность профессору Ваньгу и захотел самолично отблагодарить врача. Однако в палатах увидать Ваньгу не было никакой возможности, и это стало для Яна новой болью, гасившей всю действенность подмены лечения повествованием.

Ян Вэй будто нащупал решение проблем, которые долгое время тревожили его. Однако он осознал, что тем самым вскрылось еще больше не имевших ответов вопросов. Что же за острый недуг вынудил прописать ему во спасение подмену лечения повествованием? В этом ли заключалась разница между ним и такими обыкновеннобольными, как Лоуби? По этой причине его величали Особобольным? И если суть болезни есть боль, то что же тогда боль? Как были связаны разрывы физического пространства, происходившие при перемещениях электронов, с субъективными метаниями больных душ? Какой ценой ему далось завершение курса лечения? Еще тяжелее было обосновать следующее: он со всей недвусмысленностью помнил, что во время лечения в рукотворном больничном мире без боли его все равно одолевали тяжелейшие страдания. Неужели одним ядом боролись с другим, одной болью подавляли другую? Так меняли ему пороговые значения страданий и пытались сбить их до нуля, полностью избавив его от боли? Без такой фабулы роман был бы не таким занимательным? Но ведь после завершения лечения Ян, заделавшись «новочеловеком» и вернувшись в палату, не только не утратил боли, напротив, она лишь обострилась, одолевая его со всех сторон и мучая все его естество. Только потому он последовал за Сюаньцинем прочь из палаты и стал принимать участие в лечебных турах. Чтобы переключить внимание и ослабить страдания. Значит ли это, что затея подмены лечения повествованием обернулась провалом? Так и остался незаконченным опус профессора Ваньгу? Или же это у Яна в теле образовалась новая болевая точка? Не сидела ли еще в нем упрямая нечистая сила? Что представлял собой пресловутый «мир боли», в котором Ян первоначально обитал? Как можно было распознать, что этот «Ян» здесь и сейчас в совокупности с кораблем-госпиталем, всей больничной флотилией, несметным числом больных на борту, Сымином, обезьянами и птичьей клеткой не был свеженаписанной историей болезни?

В документах только значилось, что существовал такой пациент по фамилии «Ян» с именем «Вэй», но фотокарточка его отсутствовала, как и любые материалы, из которых можно было бы почерпнуть персональные данные. Не было никаких оснований признать, что это имя относилось именно к тому сломленному и подавленному всеохватывающей болью старику, который в тот самый момент вместе с доктором Силинем рыскал повсюду в поисках ответов. И еще этому «Яну» показалось странным, как вообще на судне под контролем Сымина профессор Ваньгу решил озаботиться его лечением. Сказано же было не раз, что время, когда медицина располагала незыблемым авторитетом, уже давно миновало, растворившись в воздухе подобно проплывающим мимо облакам и дымке.

Отчаявшийся Ян Вэй собрался с духом и спросил:

– Так какая вообще жизнь мне принадлежит-то? – И снова подумал он о смерти. Все равно уже, походу, он умирал хоть раз, а то и неоднократно.

Доктор Силинь приосанился, демонстрируя врачебную выправку:

– Так ведь с этим все ясно. Опыт, который подменило собой повествование, – тоже правда. А потому нельзя вообще сказать, какая из этих жизней – твоя.

Ян Вэй перекопировал историю болезни и унес копию с собой.

14. Немного мучений осталось мне на грядущие дни

Экскурсия в крематорий действительно стала прощальным променадом для Сюаньциня. Вскоре после той вылазки на палубе обнаружили труп с оторванными руками и ногами, вспоротым брюхом, выпотрошенными внутренностями и удаленными заодно глазами и мозгами.

Ян Вэй было собрался написать в честь Сюаньциня веселенькую прощальную песенку, но после такого зрелища у него начисто пропало желание что-либо сочинять. Смерть казалась Яну пробиваемой в теле у каждого человека дырой, которую ничем не заполнишь. Из таких-то дыр – и ничего более – формируется вся Вселенная. А ведь дыры, по идее, должны быть только у женщин?

Сюаньцинь так и не смог сменить себе метод смерти. Ян Вэй решил, что друг его попросту дурачил. В этом не было ничего зазорного. Смерть – все равно же смерть. Будто человека никогда и не существовало вовсе. Разглядывая то, что осталось от туловища Сюаньциня, Ян вознамерился доставить его в крематорий, чтобы там из обрубка выкачали все соки, а потом Ганьцзо его бы собственноручно сжег. Или же сдал на начинку для пирожков. Бросать товарища в море на съедение сиренам не хотелось.

С Ян Вэем уже успел побрататься Шаньсай. Оба они периодически становились предметом оскорблений и домогательств со стороны соседей по палате. Шаньсай объявил, что Сюаньцинь скончался не естественным образом, а был жестоко убит. Чрезмерно