Чужое тело - Garickson

Конрад продолжал смотреть на угли в очаге:

— Ему всего пятнадцать лет, Каллиган.

— Я сам иногда об этом забываю.

— Он болезненный калека.

— Был, — отрезал капитан.

Это короткое «был» Конраду явно не понравилось. Но одновременно — и понравилось тоже. Он не стал показывать ни той, ни другой эмоции.

— Арнольд сегодня вёл себя с ним крайне скверно, — произнёс граф.

Каллиган лишь пожал широкими плечами:

— Арнольд всегда так с ним себя ведёт. Сколько их помню.

— Знаю, — Конрад сжал кружку пальцами так, что побелели костяшки. — Но раньше Марк после таких слов хотя бы краснел, сжимал кулаки или бежал плакать в свою каморку.

— А сегодня?

— А сегодня он просто спокойно ел свой суп.

Каллиган коротко, сухо усмехнулся:

— Это хорошо.

— Это пугает, — выговорил Конрад.

Слова вырвались у графа раньше, чем он успел решить, стоит ли вообще произносить их вслух. Каллиган не стал отвечать сразу. И за это молчание Конрад был ему искренне благодарен.

VII

— Ты же прекрасно понимаешь, Каллиган, что я отправляю тебя на юг вовсе не в качестве простого наставника по фехтованию? — выговорил Конрад, подавшись вперёд.

— Прекрасно понимаю.

— Тогда скажу без лишних обиняков. Формально и юридически — пусть правит и распоряжается шахтами он сам. Но ни одно серьёзное решение, которое может стоить ему головы или разорения земель, не должно пройти мимо твоего контроля.

Каллиган весомо кивнул:

— Понял тебя.

— Я категорически не хочу, чтобы парень по своей юношеской дурости или спеси учудил какую-нибудь катастрофу и подставил половину нашего баронства накануне большой войны.

— Всё предельно ясно.

— Ты ему сам-то доверяешь? — спросил Конрад, всматриваясь в лицо старого солдата.

Каллиган задумался на пару секунд:

— Доверяю. Как очень усердному, толковому ученику.

Пауза.

— Но это далеко не то же самое, Конрад, что доверять человеку как боевому командиру.

Граф кивнул:

— Точно высказался.

Он поднялся с кресла, подошёл к настенной карте и провёл шершавым пальцем по линии южного тракта:

— Если в Людолдене ты отчётливо поймёшь, что он затевает или делает то, чего я бы никогда не одобрил — пиши мне немедленно.

— Кому писать? Тебе лично или Освальду Клемму?

— Мне, — отрезал Конрад. — Лично в руки. Ни в коем случае не через канцелярию Освальда.

Каллиган посмотрел на графа очень внимательно. Но задавать лишних вопросов не стал. Настоящий солдат умеет слушать приказ целиком, даже когда в нём присутствуют опасные недомолвки.

— А если парень попытается меня обойти? — спросил капитан.

Конрад допил остатки киселеватого вина:

— Не попытается.

— Ты в этом уверен?

— Далеко не настолько, насколько мне хотелось бы.

Каллиган молчал. Затем проговорил:

— Я очень внимательно наблюдал за ним все последние месяцы. Тренировки в оружейной. Уроки у попа. Двор. Люди, которых он приближает к себе.

— И к какому выводу ты пришёл?

— Он совершенно другой, Конрад.

Граф резко повернулся к нему:

— Тяжёлая болезнь и падение его изменили.

— Не болезнь, — Каллиган говорил тихо, но со стальной уверенностью. — Что-то совершенно другое. Я пока не могу сформулировать — что именно.

Конрад поставил оловянную кружку на стол. Звук вырос в тишине:

— Ты сейчас говоришь это как мой замковый офицер или как старый боевой друг?

— Как оба, Конрад.

Треск угасающих углей в очаге на несколько секунд остался единственным звуком в кабинете.

Граф снова повернулся к карте юга. Горные отроги. Шахты Людолдена. Кузни Эйзенфельда.

Десять лет назад, когда покойная Матильда принесла эти земли в качестве приданого, это казалось невероятно удачной, богатой сделкой. Теперь же южные земли превратились в вечное, болезненное напоминание о той, которую невозможно было вернуть.

— Тогда береги его там, — тихо произнёс Конрад.

Пауза.

— Но и глаз с него не спускай.

Каллиган поднялся со скамьи:

— В твоих словах кроется прямое противоречие, граф.

— Я знаю.

Капитан дошёл до тяжёлой дубовой двери. Остановился, взявшись за железную кольцевую ручку:

— Конрад.

— Да?

— Если парень действительно изменился так глубоко, как мне кажется… мы увидим это там. В Людолдене. На реальных делах.

— И что из этого следует?

Каллиган посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом:

— Может статься, после этого похода ты сам захочешь говорить с ним совершенно иначе.

Конрад отвернулся к угасающему очагу. Долго молчал.

А затем выговорил едва слышным шёпотом:

— Я… я просто не знаю, как с ним теперь говорить, Каллиган.

Капитан ничего не ответил. И поступил абсолютно правильно.

Дверь кабинета закрылась с тихим, глухим стуком.

Граф Конрад остался в полном одиночестве.

Алые угли в очаге медленно проседали, покрываясь слоем серой печной золы. Он смотрел на суконную карту юга.

Там, среди горных отрогов, вскоре предстояло оказаться его младшему сыну.

Сыну, которого он категорически не понимал.

Сыну, которого Матильда носила под сердцем в тот самый проклятый год, когда ушла из жизни.

Сыну, который сегодня вечером молча ел свой суп, пока старший брат пытался унизить его перед всей замковой верхушкой, и не дрогнул при этом ни единым мускулом.

«Этот мальчик совершенно не похож на меня, — подумал Конрад, протягивая руку к сальной свече.

Пламя коротко дрогнуло под порывом сквозняка.

«И на Матильду он тоже больше не похож».

Свеча погасла.

В тёмном кабинете остались лишь тлеющие угли очага да мысль, от которой граф так и не смог избавиться до самого рассвета:

«Он похож на кого-то совершенно чужого… кого я в этой жизни никогда не знал».

Глава 22

Глава 22. Кадровая политика

I

Таверна «Святой Бруно» пахла точно так же, как и в тот день, когда за её стенами закрутилась уличная арифметика заговора.

Плотным, кисловатым пивным суслом.

Едким древесным дымом.

Варёным в огромных котлах жирным мясом.

И влажной, пропревшей от промозглого дождя шерстью бедняцких плащей.

Только в прошлый раз Марк Дерстен лежал в маслянистой грязи у её засаленного порога — с кровью во рту, сбитой скулой и тяжёлыми чужими пальцами, впившимися в горло.

Сегодня он переступил этот порог сам.

На своих ногах.

Без сопровождения взъерошенного Винсента.

Без молчаливого Гаррета.

Без замковой конной свиты.

Внутри заведения было полупусто и сумрачно. Двое пьяных посадских ремесленников сидели у дальнего, иссечённого ножами стола и вяло спорили вполголоса, надолго забывая слова на середине фразы. У закопчённого очага девка в полинялом сером платье мешала густую похлёбку длинной деревянной ложкой. Хозяин таверны привычно вытирал оловянные кружки грязной тряпкой и поднял глаза лишь тогда, когда тяжело скрипнула входная дверь.

Увидев на пороге барчука, трактирщик замер.

Он не бросился со всех ног и не поклонился сразу.