Патент на выживание - Леонид Иеронимов

не менее строят, в земле роются, камни знают. Чем чёрт не шутит, вдруг у них и кобальт в чистом виде есть, и уран? «Вот только урана двести тридцать восемь тебе в штаны не хватало, Олежа. Яйками дорогу освещать», — ехидно сказал внутренний голос. Согласен. Обойдёмся оксидами и карбонатами. Их и надо-то мизерную долю. Зато если найдутся… Я мечтательно представил синий-синий графин, стоявший в бабушкином буфете. В детстве я частенько смотрел на свет сквозь его стенки, удивляясь насыщенным глубоким цветам. Интересно, сколько отвалят местные толстосумы за подобное чудо? Идеально прозрачное, без пузырей? Местные мастера, судя по их изделиям, до процесса повторной варки под давлением или разрежением атмосферы пока не додумались. Разрежение и давление несложно создать обычными мехами и отделением плавильной камеры от горна. Герметичности можно добиться обычной замазкой — хорошо вымешанной глиной под тигель и во все щели. Долгая или высокотемпературная варка — и опа! Нет пузырей. Лучше разрежённую атмосферу, наверное. Не вакуум же. И глина сама по себе всосётся в поры на первоначальном этапе. Или давление? Ладно, разберёмся методом тыка. Интересно, кстати, а какие города у местных гномов? Перед внутренним взором нарисовалась Мория из знаменитой трилогии. Ворота высотой в десятки метров, огромные привратные статуи…

Глава девятнадцатая

Герой посещает подземелья, постигает дзен и знакомится с особенностями местных гномов

Гномы оказались совершеннейшим разочарованием. Никаких тебе бород, лопатами лежащих на столах, ни зычного хохота, от которого дёргается пламя в шахтёрских лампах. Существа, встретившие нас у входа, походили скорее на воплощённую бессонницу — бледные, тонкие, с лицами цвета старого пепла, и совершенно, решительно лысые. Глаза у них были такие, что, глядя в них, хотелось немедленно проверить, на месте ли ещё собственный кошелёк. Двигались они бесшумно, и если бы не шевеление их длинных, паучьих конечностей, можно было подумать, что перед тобой не живые существа, а тени, отставшие от своих хозяев в час заката.

Подземники имели огромные глаза, длинные конечности и не терпели громких звуков. Уши у них были огромные, как у вурдалаков.

Синдар, шествуя впереди, шепнул мне через плечо, что здесь не принято ни лязгать железом, ни делать резких движений, ни, сохрани бог, смеяться. Вообще, судя по его тону, в Габан-тави не принято было жить, но обитатели как-то справлялись.

Вход в подземный город представлял собой обычную дыру, укреплённую столбами из каменных блоков. Ворот вообще не было. Ни пятидесятиметровых, ни обычных, никаких. Просто пещера.

Одевались здешние граждане в балахоны, которые при движении издавали не больше шума, чем покойник в гробу. Цвета этих одеяний были до того странными, что художник, вздумай он их изобразить, немедленно запил бы. Серебристо-серые, но без единого блика, матовые, словно вылитые из лунного света, который пролежал в подвале тысячу лет и слегка отсырел.

Двигались они тоже соответствующе — неспешно, с паучьей плавностью, как если бы каждый жест был отрепетирован за тысячу лет. Или как если бы времени у них было столько, что торопиться просто не имело смысла.

Коридор, по которому мы ехали, был длинен и широк настолько, что в нём могли бы разъехаться погребальные процессии двух матёрых депутатов. В конце его остановили фургоны, я слез, и мы с Синдаром далее двинулись пешком.

За пределами коридора нашим взорам открылась просторная комната, где стоял монолитный стол. Точнее, высокое каменное сооружение, похожее на стол. Так и захотелось назвать это стойкой ресепшена. За стойкой стояли два подземника в тёмных робах. Они неспешно поклонились нам, мы так же плавно поклонились им. Синдар, на правах старшего, подошёл к стойке и что-то тихо произнёс. Лысые ребята выслушали его и кивнули.

Один из них молча вышел из-за стойки и поманил нас за собой. За задней стеной комнаты оказался невидимый ранее коридор, что притаился в углу. Подземник повёл нас по нему. Шагая, я смотрел на идеально чистый, ровный пол и думал, что, наверное, был несколько несправедлив к местным гномам. Работать руками и мыслить ребята явно умели. Возле пола я заметил небольшие щели, из которых тянуло прохладным ветерком. Под потолком было проделано то же самое. Вентиляция в сплошном скальном монолите — это вам не хухры-мухры.

Проводник наш плыл впереди, будто не касаясь пола. Ног под его мантией было совершенно не видно, и мне всё казалось, что сейчас он обернётся, и я увижу вместо лица тот самый пустой капюшон, который так любят рисовать на картинках для нервных барышень. Но он не обернулся.

В конце коридора оказалась развилка, мы свернули в левый. Внезапно коридор раздался в стороны, и мы вышли к рынку. Ну как к рынку. Скорее, к торговой аллее.

Рынок был устроен по принципу хорошего морга: всё чинно, благородно, и никто не кричит. Продавцы стояли в нишах, как восковые фигуры в музее, и провожали нас взглядами, от которых хотелось перекреститься. Я, признаться, пожалел, что забыл дома святую воду.

Не было слышно криков зазывал, к которым я уже успел привыкнуть в Салендави, не сновали разносчики снеди и вара, да и вообще… Впечатление было весьма своеобразное:

Продавцы молча пялились на нас. Мы молча пялились на них. Наш проводник остановился в проходе меж лавок, обвёл пространство рукой, типа, вот вам рынок, поклонился и ушёл. Под взглядами десятка лысых лемуров я почувствовал себя неуютно. Дабы разбавить атмосферу, я посмотрел на ближайшего торговца и поклонился. Подземник, не мигая, уставился на меня и коротко кивнул.

«Ах ты жопа лысая!»

Подойдя к его прилавку, я узрел некий чёрный продукт, напоминающий либо сушёные грибы, либо окаменевшие кляксы, либо газету, что прочитала и обдумала коза.

— Что это? — спросил я старательным шёпотом, чтоб меня не приговорили к смертной казни через повешение за ребро.

— Грибы, — ответил продавец голосом, похожим на шелест осенних листьев под ногами кладбищенского сторожа.

— Как их употребляют?

— Едят.

— Вот так просто?

— Нет, — ответил гном и замолчал навсегда, как мне показалось.

Диалог не клеился. Я отошёл, испытывая к этому лысому молчальнику такую ненависть, какую можно испытывать только к человеку, который на твой вопрос «как дела?» отвечает честно. В этом коротком обмене репликами было больше дзэна, чем во всех сутрах, которые я не читал.

Синдар, тем временем, стоял у другого прилавка и о чём-то неспешно беседовал с продавцом. Я подошёл к ним. Синдар обернулся и кивнул.

— Это Олег.

Продавец, которого шёпотом представили как-то очень замысловато, вроде «Аха-сса-шша-псса»,