Великолепная Марго - Ivan Ivanovich

доказать, что не боятся. Ты не делаешь ни того, ни другого. Будто… — она на секунду замолчала, подбирая слова, — будто ты уже видела вещи хуже меня. Я едва заметно дёрнула уголком губ.

— Ну, — лениво протягиваю, — истерично визжать и падать в обморок как-то невежливо. Ты всё-таки гостья, как-никак. Впрочем, как и я, — пожимаю плечами.

Беллатриса неожиданно тихо фыркнула. Не засмеялась даже — просто коротко выдохнула носом, будто её позабавила сама возможность подобного разговора.

— Гостья, — повторила она странным тоном. — В собственном доме, — горькая кривая усмешка не портит её красивое лицо.

— Технически сейчас это дом Сириуса, — невозмутимо напоминаю я и вижу, что собравшаяся долить себе немного чая Беллатриса застыла. А затем медленно, очень аккуратно поставила чайник на столик.

— Не напоминай мне о нём, — спокойно произнесла она, и вот это спокойствие уже было по-настоящему жутким.

«О-о-о! Семейные травмы. Плавали, знаем», — пронеслось у меня в голове, и я, мысленно вздохнув, потянулась за чайником, подливая нам обеим ещё чая.

— У вас с ним явно сложные отношения, — замечаю осторожно, но Беллатриса явно не настроена на беседу. — У нас в семье тоже бывало всякое, — философски говорю я, подумав про себя: «А что, я собственно теряю?» — Никто ни в кого Авадой не кидался, конечно, но однажды тётя Люси чуть не убила дядю табуреткой за то, что он съел её пудинг, — говорю и отхлёбываю из чашки. Тётя Люся, или же Людмила Агафоновна Спиридович (шляхта, ёпт!), действительно однажды чуть не прибила своего будущего мужа, вот только не за пудинг, а из-за его излишней любвеобильности. Но отчего-то мне показалось, что сейчас я должна добавить в нашу беседу немножечко абсурда.

— Что? — и судя по дёргающемуся глазу Беллатрисы, я попала в точку!

— Семейные драмы — универсальная вещь, — поясняю с важным видом, пожимая плечами, и кидаю в рот очередной кусок шоколада.

Следующие несколько секунд Беллатриса просто смотрела на меня. А потом…

— Ха… ха-ха… хахахахахаха! — она вдруг начала смеяться. Истерически смеяться! Признаться, совершенно не ожидала такой реакции, — Ты ненормальная, — сквозь смех и слёзы выдавила она из себя, схватившись за голову. Ну да, учитывая их взаимоотношения с Сириусом, сравнивать разборки тёти Люси и дяди Паши немножечко некорректно. Масштаб не тот.

Сириус рассказал мне об отношениях с Беллатрисой. Немного, но достаточно для того, чтобы понять, откуда растут ноги у её ненависти к нему. Да и Кассиопея не посчитала правильным отмалчиваться.

Баловень судьбы, наследник семейного клана, и она, старшая дочь брата главы семьи… она, способная блистать в абсолютно любом окружении, вынужденная оставаться на вторых ролях. Беллатриса выросла в мире, где её с детства сравнивали. Сначала — с Андромедой, которая была слишком своевольной. Потом — с Нарциссой, которая была слишком правильной. А после появился Сириус. Яркий. Талантливый. Наследник. Любимец Вальбурги, как бы та ни отрицала это вслух. И Беллатриса ненавидела его.

Не потому, что он был хуже неё. Наоборот. Потому что он мог позволить себе отказаться.

От фамилии. От семьи. От традиций. От всего того, за что Беллатрису держали железной хваткой с самого детства. Он мог послать всех и всё равно оставался бы блистательным Сириусом Блэком. И даже после этого мир всё равно по какой-то непонятной ей причине почему-то продолжал крутиться вокруг Сириуса Блэка.

А Беллатриса… Беллатриса осталась в доме. С долгом. С фамилией. С необходимостью быть «идеальной Блэк». И если Сириус взбунтовался открыто, то Беллатриса пошла другим путём. Она стала тем, чего от неё ждали. Идеальной дочерью рода. Идеальной наследницей идей семьи. Идеальным оружием. Возможно, именно поэтому Волдеморт и стал для неё всем. Не потому, что она была безумна. А потому что впервые в жизни кто-то посмотрел на неё так, будто она — не «дочь Сигнуса Блэка». Не «кузина Сириуса». Не «старшая сестра Нарциссы». А сама Беллатриса. И вот это уже было по-настоящему страшно. Потому что люди, которых любят впервые в жизни слишком поздно… почти всегда ломаются.

Я смотрела на бьющуюся в истерике, замаскированной под смех, женщину напротив и впервые за всё время почувствовала не настороженность. Не интерес. А самую натуральную жалость.

Тем временем Беллатриса постепенно успокоилась, хотя в уголках её глаз всё ещё блестели слёзы от смеха. Она устало провела рукой по лицу и откинулась на спинку кресла.

— Ты смотришь так, будто уже поставила мне диагноз, — хрипло заметила она. — И убери жалость со своего лица. Мне она не нужна, — сказала она, явно ожидая какой-то конкретной реакции. «Не на ту напала, милочка», — усмехаюсь про себя и пожимаю плечами.

— Жалость? — переспрашиваю я с таким искренним удивлением, будто она сейчас обвинила меня в любви к маггловскому шансону. — Белла, я тебя умоляю. Я слишком эгоистична для жалости.

— Тогда что это было? — тихо спросила она, не сводя с меня пронзительного взгляда.

Я задумчиво сделала новый глоток. Чай уже успел немного остыть, а дождь за окнами, наоборот, усилился. Капли с тихим шелестом били по стеклу, и в полумраке гостиной всё происходящее казалось каким-то… неправильным. Слишком спокойным для разговора между мной и Беллатрисой Лестрейндж.

— Скорее понимание, — наконец говорю я и вижу, как она едва заметно напряглась. — Ты ведь не родилась чудовищем. Никто не рождается. Люди вообще редко становятся монстрами просто потому, что им нравится быть монстрами. А ты просто-напросто слишком долго играла навязанную тебе роль. Причём мастерски, — сказав это, я подлила немного чая ей и себе. — Вот ты и свыклась с ней. И теперь, очевидно, не знаешь, как себя вести. И как жить дальше.

— Ты так уверенно об этом говоришь, — в её голосе вновь мелькнула характерная для неё насмешливость. — Можно подумать, ты в этом разбираешься.

— Ну, знаешь… — лениво тяну я, отправляя в рот очередной крекер, — у меня богатый жизненный опыт общения с психически нестабильными людьми.

— И ты записала меня в эту категорию? — сказала Беллатриса, фыркнув.

— Белла, ты смеялась пять минут из-за истории про табуретку и пудинг. Тут уже поздно что-то отрицать, — говорю и позволяю себе буркнуть: — не говоря уже о том, что у тебя фамилия Блэк.

Стоило мне это сказать, как она неожиданно снова тихо рассмеялась. Уже без истерики. Просто усталые и тихие смешки.

И это, пожалуй, было самым сюрреалистичным из всего происходящего здесь и сейчас, не считая самого разговора. Потому что смех Беллатрисы Лестрейндж не должен был звучать так. Не должен был быть живым. Обычным. Человеческим. Это должен быть злодейский, скрипучий, как несмазанный замок, каркающий смех коварного врага… нет… ВРАГА! Врага, которого хочешь