Эй, дьяволица! - Хулия Де ла Фуэнте

в одном книжном магазине этим вечером. Именно открытка виновата в том, что я принес Колетт цветы. На ней нарисованы шарики и крупно написано «Поздравляю!», а рядом – пустое место, чтобы я мог дописать причину поздравления. Колетт присаживается, чтобы взять открытку, и чешет Постре за ухом. Потом читает надпись и поднимает не одну, а сразу же обе брови, и смотрит на меня.

– «Поздравляю! Ты не умираешь!»?

Моя правая нога беспокойно выводит круги на земле.

– Да, из-за цветов. Потому что я тебе их принес… но ты не умираешь. – Поднимаю большие пальцы вверх. – Это важно.

Одна из ее бровей вернулась на свое место, в то время как другая так и остается в приподнятом состоянии.

– Хадсон… не знаю, хуже это или лучше, чем когда ты принес мне еду.

Ну конечно. Она ведь нежить, а значит, не может умереть, потому что… с технической точки зрения она уже мертва. Застряла на ничьей земле.

Я выхватываю у нее из рук открытку и комкаю ее, чтобы спрятать в задний карман брюк. Надо было дать Постре заполнить открытку, у нее бы и то лучше получилось.

Колетт смеется и смотрит на меня с жалостью.

– Неудивительно, что ты редко это делаешь.

– Да уж, – смущенно киваю я.

Вдруг я чувствую, как ее рука касается моего лица. Я смотрел в пол, поэтому не заметил, как она подошла. Поднимаю глаза и вижу ее улыбку. Она поднимается на цыпочки и целует меня в щеку.

– Цветы чудесные. Спасибо.

Возможно, дело в окутавшей нас ночи и тишине, которой объявляют войну сверчки, но в ее прикосновении, поцелуе и словах ощущается привкус близости, родства… в эту самую секунду я бы отдал за нее жизнь. А это, черт возьми, нехорошо.

Я накрываю ее ладонь своей, чтобы она не убирала ее, ведь мне так нравится ощущать кожей ее прикосновение. Ab imo pectore. Я целую ее ладонь и закрываю глаза, чтобы вдохнуть запах черной вишни. Едва открыв их, я вижу ее глаза, и мое сердце, отмеченное созвездиями моей семьи, вздрагивает. Я чувствую, как оно стучит, и у меня внутри все сжимается.

Ее взгляд разбивает меня на тысячи кусочков, а потом собирает воедино, оставаясь внутри. Очень глубоко.

Я слышу слова брата: «Тебе потребовалось каких-то двадцать восемь лет, чтобы обнаружить у себя сердце».

«Не так уж и плохо», – добавил он.

Да ни хрена.

Да, Колетт не умирает, а вот я немного да.

Поэтому я притягиваю ее к себе, беру ее лицо в руки.

– Черт, Колетт, – стону я прежде, чем прижаться к ее губам, чтобы не утонуть в захлестывающих меня волнах.

– Ты в порядке?

Она убирает мои волосы, чтобы изучить мое лицо, беспокоясь об отчаянии, которое передалось ей вместе с поцелуем.

– Нет. – Я качаю головой, закусив губу. Меня выдает одна слеза. – Я не в порядке.

Голос предательски ломается, и она вытирает мои слезы.

Разумеется, я не в порядке. Мне до усеру страшно. Потому что я все понимаю. Все ясно как белый день. Потому что, возможно, я уже давно это знаю, но только сейчас позволил себе это принять. Или, точнее, мне уже некуда бежать, и не осталось никаких оправданий.

– Колетт, – шепчу я ей, смотря в глаза. – Ты мой Ф…

Порыв ветра прорывается сквозь кроны окружающих нас деревьев, кружит листья, и мы оба чувствуем это. Следы Мариам в моих волосах и на коже; послевкусие ее кондиционера с банановым запахом и ванильным кремом для рук.

Я четко ощущаю эти запахи и знаю, что Колетт тоже. Она отступает, и ее взгляд тускнеет. Она делает вдох, и ее развитое обоняние хищника улавливает все остальное. Ласки и поцелуи.

Она отводит взгляд. Сжимает челюсть и кулаки.

– Колетт.

Я подхожу к ней, открывая рот, чтобы произнести первое, что придет в голову.

Но она не дает мне шанса. Ее взгляд бросает мне вызов.

– Побегаем?

Она бросает цветы на ближнюю могилу и, не подождав меня, срывается с места.

Я бегу за ней.

На этот раз она со мной не церемонится. Сегодня нет ни шуток, ни улыбок, ни лукавых взглядов. Сегодня она заставляет меня попотеть. Я смотрю лишь вперед, концентрируюсь только на самом беге.

Я задыхаюсь, как загнанная лошадь, мышцы ног горят огнем, но ей все же удается выжать из меня еще пару метров, прежде чем мы добегаем до нашей привычной цели. Когда я оказываюсь там, то пытаюсь улыбнуться ей, задыхаясь. Пресвятая Дева, кажется, меня сейчас вырвет. Она отталкивает меня.

– Если бы я на тебя охотилась, ты бы уже был мертв, охотник.

– К счастью, мне нравится, когда ты на меня охотишься, – пытаюсь отшутиться, напустив на себя самый игривый вид, который только могу позволить себе в данных условиях.

Ее лицо мрачнеет еще сильнее. Наконец она взрывается и говорит то, что давно должна была сказать:

– Пошел ты в задницу, Хадсон!

– О, это тоже можно устроить, если тебе в кайф. Этого мы еще не пробовали.

На мою улыбку она отвечает очередным толчком в грудь, словно ей хочется вытолкнуть меня из поля зрения. В раздражении с ее губ срывается ругательство:

– Ты!.. Ты!..

Она рычит и поворачивается спиной, готовая уйти.

– Я что, Колетт? – требую ответа, идя за ней по пятам, потому что меня достало, что она все время молчит и убегает вместо того, чтобы высказать мне в лицо все, что я заслуживаю. – Давай же, скажи!

Я бью себя в грудь, чтобы она поняла, что я здесь и готов принять ее слова.

– Во имя бороды Мерлина, первого стража, разозлись ты уже на меня!

Думаю, я тоже злюсь. Ужасно. На себя самого. На нее. На всю ситуацию. На то, что люблю ее и не люблю, что облажался теперь, когда наконец это осознал.

– Давай, выскажи мне, черт возьми, все, что я заслуживаю! Хватит позволять мне обращаться с тобой как с грязью!

Потому что на самом деле тысячи девушек, которые и пальца ее не стоят, закатывали мне скандалы за меньшие проступки. Ее отсутствие любви к себе меня просто бесит. Она должна знать, что достойна гораздо большего, чем какой-то придурок, как я. Она должна любить себя так же, как я люблю…

Я тяну ее за руку и вдруг оказываюсь на земле. Она применила идеальный захват.

Смотрю на нее снизу, в моем взгляде боль. И в этот момент, увидев ее в лунном свете, силуэт в темной спортивной одежде, с забранными в хвост волосами, я все понимаю. Карусель изображений, словно вспышки, мелькает передо мной: