Эй, дьяволица! - Хулия Де ла Фуэнте

Я хлопаю в ладоши:

– Именно!

– Ну да, потому что есть мужчины, которые дарят тебе цветы, а есть те, кто сравнивает тебя с… пиццей.

– Ты хочешь цветов?

Я с уверенностью делаю шаг навстречу и беру ее за руку:

– Я принесу тебе цветы.

– Нет, я…

– Все, что попросишь, – настаиваю, потому что, кажется, я совсем потерял голову.

Откровение из песни сильно меня поразило. Я задумчиво качаю головой.

– Я никому никогда не дарил цветов. – А сейчас мне даже хочется это сделать! – Разве что только тому, кто был при смерти. – Я вспоминаю тетю Роситу в больнице. – А потом эта гадина не умерла. – Она все еще на этом свете, живет-поживает и разводит неопытных юнцов в карты.

Колетт отпускает мои руки и закрывает лицо, хохоча.

– Хадсон…

– Святой кол, как же мне нравится, как мое имя звучит у тебя на губах.

Видите? Вот поэтому-то я и настоящий мудак. Потому что мне уже следовало ей обо всем рассказать.

Мы встречаемся взглядами. Ее губы чуть приоткрыты, словно просят, чтобы их укусили. Если у меня еще оставались какие-то сомнения, то теперь они улетучились.

– Ладно, хватит о цветах. – Я встаю перед ней на колени. – Клянусь всеми святыми клятвами Альянса, Колетт, я от тебя без ума. Хочу тебя прямо сейчас. В сию же минуту. Прямо здесь. Ты не хочешь цветов, и я уже понял, что приносить тебе еду тоже не стоит, но…

Я лукаво улыбаюсь ей и трусь носом о ее промежность.

– Я могу тебя съесть. – Приподнимаю брови. – Что скажешь, моя пицца или картошка?

Я вновь втыкаю нос и стону.

– Я же знаю, тебе это нравится. – Улыбаюсь ей с лицом полным фальшивой невинности. – Ужин в качестве перемирия?

Провожу языком по губам, а Колетт настолько ошарашена, что не может сдержать смех. Это хороший признак. По опыту могу сказать, что смех – это всегда хорошо. Означает: «Продолжай, мачо, мои трусики уже намокли».

– Ты невероятный.

– Знаю, – принимаю комплимент и улыбаюсь ей. – А мой рот еще лучше.

– Но не настолько хорош, как твое жонглирование метафорами для соблазнения, да ведь?

Она не отходит, поэтому я провожу тыльной стороной руки между ее ног и стимулирую ее большим пальцем. И понимаю, что ей это нравится, когда вижу, как она слегка прикрывает глаза и тяжело дышит, откинув голову назад.

Я снова улыбаюсь, приписывая себе полбалла… и потому что мне нравится смотреть, как она наслаждается. Я продолжаю ее трогать и понижаю голос:

– Ну так… что? Просто так. Не обязательно что-то делать потом. Все ради тебя. Первый шаг к тому, чтобы начала обо мне думать как о твоем любимом мудаке.

Немного отстраняюсь, ожидая ответа. Черт, да я уже весь завелся. Если она скажет «нет», то я буду мастурбировать до потери пульса, думая об этом моменте.

– Небольшая дружеская услуга, – резюмирую я.

Я ведь вам говорил, что хочу быть ее другом? Видите, я очень стараюсь.

Вопросительно смотрю на нее. Она смотрит на меня.

– Друзья? – поднимает бровь.

– Лучшие, – заверяю я ее.

Она в раздумье закусывает губу. А затем очень медленно, застенчиво кивает.

– Да! – радостно восклицаю я и прижимаю ее к ближайшему дереву. – Я с тобой, дьяволица, сотворю чудеса!

Она смеется над моим энтузиазмом и поспешностью, с которой я срываю с нее брюки и нижнее белье, оставив только кроссовки, чтобы ей не пришлось стоять босиком на земле.

Я вновь провожу по ней тыльной стороной руки и… м-м-м. Чувствую, что она вся влажная, и от этого по моему телу пробегает разряд.

Я прикусываю губы и молюсь всем тем богам, которые только захотят меня услышать.

– Не знаю, как ты это делаешь, дьяволица, но я в восторге.

И я прекращаю болтать, потому что для моего рта появились дела поважнее. На этот раз я не стану молоть чушь.

Я облизываю ее сверху донизу, надеясь, что ее губы раскроются для меня, и полностью отдаюсь этому удовольствию. Она дрожит и стонет, цепляясь за дерево, к которому прислонилась. Видите? Да я охрененный друг!

Отстраняюсь лишь на секунду, чтобы сказать, как сильно наслаждаюсь этим моментом:

– Черт, ты мое самое любимое лакомство.

– Ну, я уже что-то немного запуталась, – вырывается у нее сквозь стиснутые зубы, потому что я уже вернулся к своей работе. – Я вроде как была десертом? – Она испускает стон. – Ты же говорил, что лучше десерта ничего нет.

– Ладно, договорились, ты – десерт, – быстро заключаю я, чтобы не отвлекаться.

– Но десерт разве лучше, чем пицца и картошка, вместе взятые? – выдыхает она с удовольствием, ее ногти царапают кору. – Не хочется снижать свою категорию.

– Тогда ты будешь мороженым из пиццы и картошки.

Ее ноги начинают дрожать, и она запускает пальцы в мои волосы, просит продолжать.

– Ладно, – говорит она, тяжело дыша. – Мороженое из пиццы и картошки.

Клянусь вам, это самое оригинальное, что когда-либо говорила мне девушка во время оргазма.

Я все еще прижимаюсь ртом к ее телу, пропитанный ею, не могу сдержаться и начинаю хохотать. Смотрю на нее – она тоже смеется. Хохочет по-настоящему, смехом, который сотрясает все тело, не оставляя места изяществу. Наши глаза встречаются, пока мы хохочем от души. Учитывая ситуацию, это самая странная беседа из всех, что у меня были, в то же время она не лишена смысла и принадлежит лишь нам двоим.

Я встаю и провожу рукой по губам, чтобы вытереть их, а затем хватаю ее и целую, просто потому, что хочу этого. Потому что мне нравится тонуть в этих губах, зажимая ее тело между собой и деревом.

Отстраняюсь, чтобы отдышаться, и пробегаюсь взглядом и пальцами по ее лицу, убирая выбившиеся из хвоста волосы. Мне кажется, я могу смотреть на нее бесконечно. Каждый раз я обнаруживаю новую деталь, которая делает ее еще красивее. Черта, с которой я уже был знаком, но которая вдруг захватывает все мое внимание. Я хочу созерцать эту черту, изучать, познавать, а потом вновь вернуть ее в карту линий дьяволицы, моих любимых, чтобы потом пробегаться по узнаваемым тропам.

– Где ты родилась? – неожиданно спрашиваю ее.

Просто так.

Она отвечает не сразу, будто сомневается, будто ей сложно возвращаться в прошлое. Возможно, оно слишком далеко. Поэтому, когда она наконец шепчет ответ, он звучит как подарок:

– В Оттаве.

Логично, не так уж и далеко отсюда.

– Ты канадка?

Она кивает, и я дрожу. Целую ее в шею, заставляя извиваться от щекотки, и прижимаюсь еще сильнее к ее телу.

– Ох, детка, ты даже не представляешь, как меня это заводит, – стону я в