Эй, дьяволица! - Хулия Де ла Фуэнте

Слово «вампиры» повисает в воздухе между нами.

«Хадсон, не смотри на нее».

Но я все же бросаю на дьяволицу взгляд. Наблюдаю за тем, как она склонилась от боли под звездным небом. В белом платье, с распущенными волосами. Человечная. Такая же, как когда танцует и смеется. Человечная? В моем взгляде читается тот же самый вопрос, когда я смотрю на нее.

Папа прочищает горло, а я быстро моргаю и начинаю внимательно его слушать. Уши по-прежнему горят.

– В любом случае для многих членов Альянса мы запятнаны тенью нежити. Мы слишком на них похожи.

– Вас презирают?

– Иногда. – Он надевает рюкзак с вещами. – Как думаешь, почему мы не охотимся вместе с маминой семьей?

– Ты им не нравишься?

Мы вместе направляемся к его машине.

– Они так и не приняли наши с Исабель отношения. Ее семья – охотники, которые придерживаются консервативных взглядов, настоящие воины. Они не одобряют заклинания, предпочитают использовать оружие или то, что могут контролировать.

– Но… Когда ты использовал заклинания, чтобы очистить свои раны и не истечь кровью… Или сегодня, когда ты помог Рон… гулю обрести покой… Если ты творишь лишь добро, какая разница, откуда оно берет свои корни? Какая разница, течет ли в тебе кровь нежити? Разве не нужно принимать во внимание другие вещи?

Папа открывает багажник и бросает туда рюкзак.

– Ты сейчас о вампирше говоришь?

– Что? Нет. Нет, разумеется, нет.

Я делаю шаг назад, поднимая руки и издавая тот самый смешок оскароносного актера. А потом подхожу ближе и спрашиваю заговорщицким тоном:

– А что? Ты думаешь, что?..

Папа вздыхает и чешет подбородок, прежде чем оглянуться туда, где Колетт сидит у могилы девочки, умершей несколько столетий назад.

– Думаю, у нее было много шансов убить нас и очень мало – помочь, но она не воспользовалась ни одним из первых и не упустила ни одного из вторых.

Он показывает мне кое-что, что держал до этого в тайне. Кинжал. Он сверкает под светом фар.

– Серебро самого высокого качества! – восхищается отец.

Лезвие покрыто рунами.

– На нем заклинание против темных сил. В нем чувствуется мощь.

Я тут же его узнаю. Это тот самый кинжал, который упал к моим ногам, когда взорвался анзу. Оружие, которое добралось до демона и позволило мне его прикончить. Тогда я пробежал мимо него, спеша к отцу, а когда вернулся на его поиски две ночи спустя, кинжала там уже не было. Я думал, мне все это причудилось. Но нет.

– Ты тоже его увидел, – понимаю я.

Папа кивает:

– И ты вернулся, чтобы отыскать его.

Он снова кивает. Потому-то мне и не удалось найти кинжал. И поэтому мама чуть не сошла с ума, когда узнала, что ее муж решил прогуляться после того, как едва не умер. Ну что ж, если выходишь замуж за потомка горцев, нужно быть готовой вот к чему: он будет страдать благородным самопожертвованием, а инстинкт самосохранения у него будет напрочь отсутствовать.

– Кто-то спас нас от анзу, – заключает отец.

Я вновь перевожу взгляд на Колетт:

– Думаешь, она…

Папа пожимает плечами:

– Если у нас и есть ангел-хранитель, показываться он не спешит.

– А вдруг это и есть дьяволица? – предлагаю я с ухмылкой.

Больше-то кандидатов нет.

– Возможно.

Больше он ничего не говорит, потому что не особо любит строить догадки. Но у него отменное чувство справедливости, и я понимаю, что именно поэтому мы здесь: помощь за помощь. Он подозревает, что Колетт спасла его семью, поэтому он пришел подарить Рони покой. Так вот почему он тогда засел за свои книги.

– Она спасла меня от гипорагны, – признаюсь я. – Около реки.

Я поднимаю футболку, чтобы показать ему шрам, оставшийся от ядовитого жала. Папа кивает:

– Верю. – И бросает последний взгляд на Колетт.

Я смотрю на него и улыбаюсь, понимая.

– Она тебе нравится.

Глубокий смех.

– Только маме не говори. – Он качает головой.

Ну наконец-то подозреваемый не я.

– Так, значит, ты не думаешь, что она… плохая?

– Хадсон, я страж. Найдутся те, кто будет утверждать, что в моих венах течет черная магия. И да, я мог бы остановить человеческое сердце парой заклинаний.

– Но ты этого не сделал.

Моя уверенность дает трещину, когда он вдруг затихает, становясь очень серьезным.

Его взгляд встречается с моим. Он кажется далеким, погруженным в воспоминания, и я понимаю, что многого не знаю о своем отце. До меня у него была своя жизнь, и, как и я, он прошел обучение в темных и холодных коридорах института Альянса. В отличие от меня, проживавшего в Пуэрто-Рико со своими родителями и семьей мамы, он рос в США, замкнутый сирота, ни одного знакомого лица рядом. Одинокий страж, которого презирали и боялись товарищи. Готовый казнить, готовый убивать.

Мое сердце громко стучит, пока он наконец не говорит:

– Однажды я чуть это не сделал.

Я выдыхаю с облегчением. По крайней мере, небольшим.

– Если у меня больше сил, чтобы творить зло, чем у других, делает ли это меня плохим? Или же я лучше других, раз отказываюсь это делать? А может, я хороший лишь время от времени?

Он разводит руками, не в силах найти ответ.

– Мне думается, что иногда границы размыты, – заключает он. – Добро и зло идут рука об руку, они переплетаются в хрупком равновесии. Оступиться можно всегда.

Я в тишине перевариваю его слова. В последний раз мой взгляд устремляется к ней.

– И все же?.. – Я сглатываю. – И все же нам придется ее убить?

Папа становится серьезен. Делает глубокий вдох.

– Не знаю. Это зависит от множества факторов.

Он чешет затылок и резким движением закрывает багажник.

– Например, от того, смогу ли я найти способ это сделать.

Я уже собираюсь сесть в машину, но потом передумываю:

– Вернусь пешком, – сообщаю я. – Разомну ноги.

Папа кивает, будто бы знал, что этим все кончится. Наши взгляды встречаются в зеркале заднего вида.

– Будь осторожен, Хадсон.

Он поворачивается и протягивает мне кинжал. Я спрашиваю себя, почему у вампирши оказался серебряный кинжал, зачарованный против зла, и почему отец мне его отдает. Я сжимаю челюсть, прежде чем его взять, и киваю в ответ.

Открываю дверь, чтобы выпустить Постре. Она пойдет со мной.

– Кстати, папа. – Я заглядываю в салон через заднюю дверь. – То, что мы не сражаемся бок о бок с другими охотниками… Доме от этого тяжело, он просто не жалуется. Он не заслуживает одиночества.

Теперь очередь отца задумчиво кивать.