Эй, дьяволица! - Хулия Де ла Фуэнте

Он хочет выиграть нам время. Шанс на побег. Поэтому отец встает в центр круга призыва и начинает твердить заклинания с удвоенной силой. Он использует гэльский – для обращения к ледяному демону этот язык эффективнее латыни, потому что он им ближе. Его голос звучит твердо, на лице написана решимость, но мы слишком хорошо его знаем. Видим, как напряжена его спина, как сильно он стиснул зубы, как капли пота стекают по виску, несмотря на то что здесь чертовски холодно.

Отец держит в руках морозильную камеру, которую мы подключили к генератору, установленному в машине.

Он тащит за собой кабель, и весь его образ древнего мага рушится, я знаю. Но лучшего контейнера для анзу мы не смогли придумать. Он должен напоминать природу демона, только так он сможет его привлечь.

Мы напрягаемся, когда видим, как отец выносит морозильник. Потому что, хоть он и продолжает декламировать заклинания и держит камеру так, словно в ней заключено спасение мира, мы-то знаем, что недостаточно ослабили демона для его поимки. Нам нужно было сначала истощить его силы, а уже потом доставать морозилку.

Отец спешит.

Он отвлекает демона.

Он приносит себя в жертву.

Это тут же срабатывает.

Демон слышит его зов и издает яростный рев, который режет наши барабанные перепонки. Он собирается в ледяную воронку. Его порывы ветра хлещут меня по лицу там, где маска не прикрывает кожу, и бешеный толчок ледяной энергии выталкивает нас из круга призыва.

Постре бежит ко мне с заливистым лаем и касается моего лица замерзшим носом. Я быстро моргаю, стряхивая кристаллики льда с ресниц, и сквозь метель, вынуждающую опустить лицо, вижу ее – ледяную лапу, которая обрушивается на отца, нанося ему сокрушительный удар.

– Папа! – кричу я, вставая на ноги.

Я вижу кровь, открытые раны на его теле. Но даже после этого отец не отступает. Держит морозильник и шепчет заклинания.

Мама тоже кричит и бросается на демона. Мы все бросаемся. Но он слишком силен, мы не можем добраться до центра воронки. Мы лишь царапаем его след, едва пробиваясь вперед.

Папа покачивается. Он теряет слишком много крови.

Мы удваиваем усилия, но все без толку. Порывы ветра с ледяными лезвиями отталкивают нас, нам не за что ухватиться, некуда бить. Мамины пули здесь бесполезны. Мои клинки тоже. Я понимаю, что плачу. Это слезы сына, не готового хоронить отца, пусть даже вся моя жизнь – это подготовка к собственным похоронам.

Мне необходимо сейчас же добраться до ядра анзу, сконцентрированного перед отцом, которое морозильная камера не сможет поймать, как бы похожа она не…

И тут меня осеняет.

Отец падает на землю. Демон нависает над ним, готовится насладиться победой, игнорируя нас, словно мы мухи, которых он отпугивает своими порывами ветра.

Я стою у него за спиной, начинаю двигаться так быстро, как могу. Когда понимаю, что дальше мне не продвинуться, я упираюсь ногами, чуть опускаю голову, чтобы защитить лицо, и достаю халади.

Выдыхаю. Резко, с силой всех тех чувств, что я держал под замком все эти дни, позволяя им расти в тени, чтобы в нужный момент они накрыли меня с головой. Я думаю о Колетт. О ее улыбке и глазах, полных звезд, о ее счастливом и игривом выражении лица во время бачаты. О ее серьезном, надменном, полном решительности лице, когда я сказал, что не хочу ее больше видеть. Ее сжатые кулаки, доля секунды перед тем, как она кивнула и приняла тот факт, что наши судьбы больше никогда не пересекутся. Без лишних вопросов. Одним лишь взмахом ресниц. Холод моей кожи, который больше не горит от ее прикосновения.

Мечта о серебре и черноте, превратившаяся в пепел.

Горечь ее воспоминания на языке.

Холод призраков наших совместных воспоминаний.

Кристаллы снега кружатся вокруг меня вихрем, заставляя закрыть глаза. Я открываю их – демон стоит передо мной. Он жаждет «боли разбитых сердец».

Ну что, братишка, я, как видишь, тоже не промах, учу конспекты. Ну или, по крайней мере, вспоминаю в нужный момент слова Доме.

И вонзаю клинок в ледяное сердце демона.

Ритуал

Ну то есть я пытаюсь это сделать.

Потому что демон не такой уж и дурачок. Он материализуется передо мной с жуткой улыбкой из сосулек, его грудь касается моего оружия. Все, как я и рассчитал. Но его ледяная рука хватает мою, удерживает ее.

Собираю все силы в кулак, но ледяная хватка демона останавливает кровообращение. Еще немного, и я лишусь конечности. Стиснув зубы, концентрирую все свои силы и направляю лезвие в его сторону. Еще чуть-чуть. Я словно пытаюсь сдвинуть глыбу льда.

На долю секунды я замечаю сквозь его полупрозрачное тело серебряный блеск. И он тут же выгибается назад, его хватка ослабевает, и вот теперь-то я вонзаю свой халади в его грудь.

И анзу взрывается.

Дальше все происходит слишком быстро.

Из последних сил папа читает заклинание, способное остановить кровотечение. Благодаря этому мы успеваем прижечь раны нитратом серебра, работая с точностью и хладнокровием людей, которые рождены, чтобы бороться за жизнь ночь за ночью. А потом, как самый быстрый водитель из всех, я несусь в госпиталь, и там врачам удается стабилизировать папино состояние.

Когда маму убеждают, что жизни ее мужа ничего не угрожает, она смотрит на меня глазами, полными гордости, хвалит за то, что я расправился с анзу. Доме тоже поздравляет меня, заключая в крепкие объятия. Сколько лет я сам смотрел на него так же, с восхищением, как хотел хоть немного быть похожим на него. А теперь – это в его глазах сверкает гордость за меня. От этого меня захлестывают эмоции.

И теперь у меня появился еще один шип. Крупнее других. Мама поиграла с линиями, чтобы придать татуировке особенный оттенок – ледяной. Не совсем шип, а скорее сосулька, чтобы я ни за что не забыл свой триумф, из-за которого мама целую неделю ходит с раздутой от гордости грудью и улыбкой, на которой написано: «Это мой сын». Она рассказала о том, что случилось, всему Альянсу, и до меня дошли официальные поздравления. И за вампира, с которым я разобрался в одиночку, тоже. Если уж хвастаться, то по полной программе.

И все же, когда я смотрю на этот шип, улыбнуться не получается. Я-то знаю,