Эй, дьяволица! - Хулия Де ла Фуэнте

Мне следовало получше закутать сердце. Я и подумать не мог, что оно способно простудиться.

И вот еще что: когда я разглядываю свою татуировку, я вспоминаю о серебряной вспышке, настигшей анзу чуть раньше моего клинка. Это тот самый удар, который его и обезвредил. Из-за метели было ничего не видно. Я думал, это Доме, но нет. Он бы сказал. Папа лежал на земле, мама была рядом с ним. Кто-то нас спас. Спас меня. А все почести достались мне.

Я чувствую себя самозванцем.

Замечаю, что папа пристально наблюдает за мной, стоит мне вести себя тише и не так активно, как обычно. Его светлые глаза умеют читать секреты, что не слетают с губ, и это ужасно меня нервирует.

Мы решаем взять несколько дней отдыха, чтобы физически и морально восстановиться. Папа, которому был прописан строгий покой, посвятил эти дни изучению сотни древних кодексов. Когда дело касается разгадки тайн, ему, кажется, всегда мало.

Несколько ночей спустя я сопровождаю его на первый после атаки демона обход, чтобы размять ноги и подышать ночным воздухом, который каким-то образом нас подпитывает. Охотнику просто необходимо чувствовать лунный свет на своей коже и оружие в руках.

В итоге мы оказываемся на кладбище. Полагаю, что и это нам тоже необходимо. Запах гранита и кипариса. Шепот смерти.

Вдруг отец направляется к дьяволице, и я понимаю, что, возможно, наш сегодняшний обход был не таким уж и обычным. Остаюсь в стороне и рисую носком круги на земле. Мой взгляд, полный стыда и страха, направлен в пол. Я делаю вид, что не обращаю на них внимания, а на самом деле прислушиваюсь к беседе.

– Я нашел ритуал для ее освобождения, – сообщает отец.

Они оба разворачиваются к девочке-гулю. После столь длительного отсутствия Постре встретила ее радостным лаем и виляющим хвостом, а потом обнюхала ее и начала облизывать. На лице гуля появляется подобие улыбки, и они вдвоем отправляются поохотиться на мелких грызунов.

Колетт поджимает губы и сглатывает.

– Она будет страдать?

– Не должна. Это мирный ритуал. Призыв к покою и вечному отдыху.

Несколько секунд она смотрит на него, а потом кивает:

– Когда?

– В новолуние.

– Значит, через два дня.

– Да.

Хоть в этом и нет необходимости, Колетт делает глубокий вдох и вновь кивает:

– Хорошо.

Папа чуть склоняет голову и уходит. Я пытаюсь сдержаться, но все же поднимаю голову, чтобы взглянуть на нее, и по моему телу проходит разряд, когда мы встречаемся взглядами.

Ее – темный, бездонный, полный печали. Я понимаю, что она, возможно, скоро потеряет самого близкого друга.

Когда я следую за отцом и посвистываю Постре, чтобы она шла за нами, я чувствую, как мою грудь сдавили одиночество и печаль Колетт.

Две ночи спустя, как и обещано, папа, Постре и я приходим на кладбище. Стоим среди благовоний, рун и начертанных на земле знаков. Даже не спрашивайте, я все равно в этом ничего не смыслю, но я послушно следовал указаниям отца, помогая ему на закате с приготовлениями.

Сижу на корточках, ставлю зажженную свечу на вершину многоугольника, который мы нарисовали на земле, и вдруг чувствую, как сжимается живот. Я словно лечу по американским горкам. По спине пробегает приятное покалывание, из-за которого волосы на затылке встают дыбом. Я поднимаю взгляд. Бум. Мне даже направлять его не нужно. Он сам устремляется туда, куда надо. Словно магнит. Словно пуля. Она здесь. Колетт, дьяволица среди могил. Я понимаю, что смогу ее отыскать, даже если ослепну и оглохну, потому что чувствую ее внутри себя. Она – компас, направляющий мои чувства.

Ее глаза встречаются с моими, острые как стрелы. Думаю, она тоже чувствует эту связь. Ее просто нельзя избежать. Все потому, что мы – две стороны одной и той же бесконечно вращающейся монеты. Охотник и добыча, которые гонятся друг за другом, не понимая, кто из них кто.

Да, должно быть, это и есть заклинание, которое держит нас в плену.

По крайней мере, так я себе говорю. Говорю, что я не так глуп, а она не так красива, когда вижу, как она выходит из-за надгробий и последние лучи солнца подсвечивают ее силуэт. Распущенные волосы, увенчанные венком из белых цветов. Они волнами ниспадают на ее обнаженные и соблазнительные ключицы. На ней простое белое платье, чей подол танцует, скользя по ее ногам при каждом дуновении ночного ветра.

В нашей культуре белый цвет – цвет скорби. Поэтому всю жизнь мы проводим в черном, а белое бережем для прощания. Свет, призванный забрать страдание. Свет, призванный направить все те души, что посвятили себя борьбе с тьмой. Свет, призванный отличить себя от них, от нежити, наших врагов и палачей.

Ей не стоило его надевать. Ведь мы никогда не окажемся на одной и той же стороне.

Я сжимаю кулаки и отвожу взгляд.

Она прекрасна, но в этом лишь вина заклятья.

Я скучаю по ней, но в этом лишь вина заклятья.

Я ненавижу ее, но в этом лишь моя вина.

Потому что это не та ненависть, что чувствует мама – ненависть охотника к вампиру. Это ненависть, которая кусается и ранит. Жгучая боль в груди; желание кричать, застрявшее в горле. Потому что я хочу подойти к ней, но если сделаю это, то обожгусь и забуду, кто я и на чьей стороне.

Она приближается, и я отхожу, чтобы встать рядом с отцом. Он сидит на земле, его ноги скрещены, перед ним – раскрытая книга. Он обменивается с дьяволицей взглядами и кивает. Все готово.

Мы ждем, когда земля разверзнется и покажется Рони. Разложившаяся, гниющая, труп, избегающий смерти.

С бесконечной нежностью Колетт украшает цветами остатки ее волосков и надевает поверх лохмотьев новое красивое платье цвета охры с оборками. Девочка в восторге глядит на новую одежду, смеется и все кружится и кружится, глядя, как летит подол. А потом бежит за своей отвалившейся левой рукой и снова крепит ее к запястью.

Я подхожу к Рони. У меня тоже есть подарок. Это плюшевая собачка, похожая на Постре. Я протягиваю ей игрушку и смотрю в единственный глаз девочки. Улыбаюсь. Мы провели слишком много ночей, играя друг с другом, и я к ней привязался.

Настоящая Постре описывает пару кругов вокруг Рони, виляя хвостом, лижет ей лицо. Будто бы приветствует. Или же