Эй, дьяволица! - Хулия Де ла Фуэнте

Разбитые сердца

Гравий хрустит под ногами, когда я возвращаюсь назад. Колетт сидит на том же месте, уставившись в пустоту. Там, где на щеках высохли слезы, остались кровавые следы.

Она даже не смотрит на меня, когда я сажусь рядом, но гладит Постре по голове, когда та об нее трется. Ей всегда достается больше любви, чем мне.

– Как ты? – спрашиваю я тихо.

– А что, это важно?

И вот теперь она бросает на меня презрительный взгляд, который придает ее словам оттенок: «Тебе разве не все равно?»

«Черт, Колетт, конечно, мне не все равно. Пусть даже так и не должно быть».

Вместо этого я просто пожимаю плечами, делая вид, что меня это не задевает.

– Вы долгое время были вместе.

– Да. Но я ведь монстр, помнишь, охотник? Злая, бесчувственная, презренная…

– Это не так.

В моем голосе нет и тени сомнения.

– Откуда тебе знать?

Я обращаю внимание на ее покоящиеся на коленях руки. На каждой – черная руна. Я узнаю этот рисунок: Альянс использует руны на официальных похоронах. Символы мира и вечного покоя.

И вдруг я понимаю: как спокойно и решительно она выглядела, когда папа предупредил, что смерть может призвать и ее тоже. Ее одежда – не только траурная, но и погребальная. Как она дотронулась до клыков, как только все закончилась. Она проверяла, не исчезли ли они, и тень поражения скользнула по ее лицу. Затем она закрыла глаза, и из них потекли кровавые слезы. Такими слезами вампиры плачут, когда их боль искренна и глубока.

Я вспоминаю ту ночь, когда она воскресла в моем доме, а я позволил ей ускользнуть. Она хотела утолить жажду водой: «Иногда… я просыпаюсь и… на мгновение… забываю. Словно это был всего лишь ночной кошмар».

Она плачет кровавыми слезами по Рони, но и по себе самой тоже. Потому что ничего не получилось. Как тогда, с водой. Потому что девочка, мечтавшая о звездах, спустилась в ад и никак не может из него вырваться.

Колетт хочет умереть.

Осознание словно пощечина. Во рту появляется привкус желчи, он обжигает горло.

Я кладу свою ладонь на ее. На тыльной стороне моей руки татуировка на латыни Ab imo pectore. «Из самых глубин сердца». Один из моих наставников по боевому искусству говорил, что в каждый выстрел и каждый удар необходимо вкладывать все свое сердце, стрелять из самого своего центра. Эта рука, смертоносная, никогда не ошибающаяся, словно продолжение моего тела, корнями уходящее в сердце. Я левша, поэтому татуировка сделана на левой руке.

Видя, с какой нежностью эти слова обнимают ее пальцы, я спрашиваю себя: вдруг «из самых глубин сердца» имеет другое значение? Вдруг эта рука может быть чем-то большим, чем рука воина?

– Ты не такая, – повторяю я.

Монстр, презренное существо. И я понимаю, что она позволила мне обращаться с ней так, как я делал, только потому, что уверена в обратном. Мы принимаем лишь ту любовь, которой, как нам кажется, заслуживаем. Кажется, так говорил мой брат? А Колетт не оставила для себя и капли любви.

Ее глаза встречаются с моими.

– А жаль, – заключает она.

«Бесчувственная». Она встает и стряхивает землю с коленей.

– Так тебе было бы проще меня ненавидеть.

Она уходит, и я быстро встаю, чтобы догнать ее. Хватаю за руку.

– Колетт, я не…

– Что? – Она в ярости смотрит на меня, вырывается из моей хватки. – Ты не что, охотник?

В ее взгляде читается боль, и я колеблюсь, утопая в ней.

– Ты меня не ненавидишь? – с издевкой вскидывает она свою знаменитую бровь.

Я не могу ответить, потому что это непросто. И да и нет. Потому что я разрешил ей себя укусить. Потому что это не должно повториться. Потому что рядом с ней все теряет ясность. Все, что я знал о себе, расплывается.

Из-за моего молчания она снова разворачивается.

– Подожди.

Я вновь беру ее за руку, а она обнажает клыки, предупреждающе рыча прямо в мое лицо.

Это напугало бы любого, но я сохраняю спокойствие. Она снова рычит, угрожающе скалит зубы. Я даже не вздрагиваю.

– Я тебя не боюсь.

Потому что меня пугает не Колетт, а то, каким я становлюсь рядом с ней.

Ее лицо искажается, плечи опадают.

– А следовало бы, – шепчет она.

Силы покидают ее, и она начинает плакать. Алые слезы, стекающие по щекам.

Я прижимаю ее к груди.

– Следовало бы, – повторяет она сквозь всхлипы, пытаясь вырваться, но слабо.

Я держу ее, пока она содрогается от рыданий. Жду, пока не утихнет буря, предлагая себя в качестве скромного убежища, чтобы она знала, что ей не нужно справляться с этим в одиночку, держа всю боль в себе.

Сам того не желая, я вдыхаю ее запах. В нем слишком много воспоминаний. Сглатываю и закрываю глаза. Возможно, я тоже нуждался в этом объятии. Потому что с теплом ее тела внутри меня развязываются узлы, о существовании которых я и не подозревал.

Черт, у меня явно какие-то проблемы.

Поэтому, когда она отстраняется, вытирая слезы, и смотрит мне в лицо, я сдерживаюсь и позволяю себе лишь прильнуть губами к ее макушке вместо того, чтобы отыскать губы.

Я заставляю себя сделать шаг назад. Отвожу взгляд.

– Ладно, – заключаю, сжав кулаки, увиливаю.

Если я уже помог ей настолько, насколько мог…

Не удерживаюсь и бросаю на нее еще один взгляд. Рука автоматически тянется вперед, касается ее щеки. Нежно провожу большим пальцем по ее скулам. Ab imo pectore. «Из самых глубин сердца» на ее бледной коже.

– Я приду завтра, ладно? – обещаю я. – В то же время, чтобы ты не оставалась одна без Рони, хорошо? Можем поболтать.

Она кивает и смущенно улыбается, будто благодарит. Я улыбаюсь в ответ, так мы и прощаемся.

Возможно… мы можем стать друзьями.

Как только остаюсь один, я пишу Мариам. Говорю, что хочу ее видеть, что соскучился.

Она отвечает краснеющим смайликом и поцелуем с сердечком.

Я чувствую укол вины.

Говорю себе, что не обманываю. Не совсем. Мои чувства реальны. Без сомнения, есть тот, по кому я скучаю. Просто я ищу там, где его не найти.

На десерт… ты

Я сдерживаю слово и следующей ночью прихожу на кладбище с Постре. Сажусь рядом с Колетт напротив могилы Рони. Мы смотрим перед собой в тишине, окруженные сверчками и танцующим в кронах деревьях ветром. Земля не дрожит. Ничего