Эй, дьяволица! - Хулия Де ла Фуэнте

Она хихикает, пытаясь прикинуться невинной овечкой.

– И по-французски говоришь?

Я закусываю мочку ее уха, не отстраняясь ни на сантиметр.

Теперь она облизывает мне шею, от чего по коже бегут мурашки, а потом мурлычет в ухо:

– Oui[15].

Я целую ее в губы, мои руки сжимают ее задницу.

– Блин, каждое новое открытие о тебе заводит меня еще сильнее, – бормочу я беспомощно.

Как то, что она оценивает мои кулинарные метафоры, а секс с ней может быть веселым, не теряя при этом дикости. Думаю, это-то и называется «союзом душ». Когда знаешь, что другой будет тебя поддерживать, какими бы сумасшедшими твои идеи ни казались другим. Когда вы находитесь в пространстве, где можете быть сами собой, без осуждения и упрека.

– Хадсон.

– А?

– Мне кажется, физически невозможно возбудить тебя еще сильнее, чем мне это уже удается.

И я бы мог сказать ей, что она слишком много о себе возомнила, если бы не тот факт, что моя эрекция в данный момент упирается ей в живот, умоляя взорваться внутри нее.

– Это может навредить твоему здоровью, – добавляет она, выписывая круги бедрами, доводя моего товарища до предынфарктного состояния.

Как и всегда, она права, потому что, скорее всего, одно из моих яичек вот-вот лопнет. А может, и сразу оба.

Даже спорить не буду.

– Так вылечи меня, – умоляю я, осыпая ее шею поцелуями.

Она замирает, словно обдумывает сказанное. Я отстраняюсь и провожу рукой по волосам, пытаясь успокоиться.

– Ладно, ладно. Я сам сказал, что после нам не обязательно делать что-то еще. – Я отступаю, подняв руки вверх, стараясь на нее не смотреть, потому что стоит мне это сделать… – Я человек слова.

Потому-то я никогда и не обещаю ни вечной любви, ни что секс повторится.

– Давай, иди сюда.

Теперь уже ее руки и губы зовут меня.

– Ты же понимаешь: то, что ты всегда, как и я, хочешь секса, означает лишь одно – ты больна, – говорю я, целуя ее в губы. – Ужасно больна.

И я знаю, что Колетт поднимет бровь, за секунду до того, как она это делает.

– А ты что, получается, здоров?

– Я к своему диагнозу привык.

Я пожимаю плечами и прижимаю ее к себе, чтобы снова поцеловать.

– Но не беспокойся, я принимаю тебя такой, какая ты есть. Со всей твоей нездоровой тягой к сексу. Даже несмотря на то, что мне тяжело с ней справляться.

Диагноз поставлен, лекарства нет, так что нам не остается ничего другого, кроме как отдаться нашему недугу. Мы целуемся, трогаем друг друга, одежда начинает мешать. Я и глазом не успеваю моргнуть, как уже пробираюсь внутрь, приподняв ее задницу, чтобы она обхватила ногами мои бедра, прижавшись к нашей верной опоре – дереву. У него мы так и не спросили, хочет ли оно быть частью нашего приключения.

Я стону от удовольствия, когда чувствую, как она, теплая и влажная, принимает меня. Сжимаю зубы, прижимаясь лбом к ее лбу.

– Боже, храни Канаду, – рычу. – Я сделаю себе татуировку с ее флагом.

– Кажется, у тебя уже не осталось свободного места.

– Найдем.

Без сомнения, Канада это заслужила.

Нежить не умирает

Татуировку я не сделал. Пока. Но даже и так она не выходила у меня из головы целый день. Я начинаю сходить с ума. Потому что мы уже оказывались в этой ситуации, и я знаю, чем все закончится. Я буду слишком растерян, мы оба будем ужасно рисковать, моя мама убьет нас обоих.

Это не может повториться. Не должно.

Дерьмо латмурское. Я слишком сильно тру лицо, когда умываюсь после тренировки. Смотрюсь в зеркало и вижу в своих глазах растерянность и страх. Закрываю их и выдыхаю. Как я уже и говорил: полная задница.

Прекрасная и сексуальная задница, от которой я схожу с ума. Потому что у нее глаза, полные звезд, милая улыбка, а еще она вскидывает бровь, как никто другой на этой планете. Да уж, это движение бровей задает ритм созвездиям, оно способно устрашить небесных титанов.

Я снова несу чушь. И именно поэтому, чтобы убедить себя, что это просто задница, ничего больше, до наступления ночи я встречаюсь с Мариам. Чтобы напомнить себе, что я никому не принадлежу. Что я остался тем же, кем всегда был: свободным ублюдком, ищущим удовольствия, подпитывающим свое эго, удерживая высокую планку.

«Вот он я», – говорю я себе, когда заставляю ее стонать, словно музыкант, годами оттачивающий свое мастерство.

Однако моих ушей музыка не достигает, потому что у поцелуев Мариам нет вкуса ни пиццы, ни картошки. И уж тем более мороженого. И пусть она милая и приятная девушка без заморочек, которая, я знаю, тоже посмеялась бы над моими кулинарными метафорами, мне не хочется ей их объяснять. Нет желания.

Поэтому я прощаюсь натянутой улыбкой и быстрым поцелуем в губы, когда она спрашивает, не хочу ли я остаться на ужин.

В наше обычное время я снова на кладбище.

Колетт улыбается, увидев меня. А потом удивленно моргает, когда видит, что я несу в руках.

– Как я и обещал.

Я протягиваю ей букет хризантем, собранных по пути. Скромных, небольших. Одни из немногих цветов, растущих в эти холодные месяцы. Предвестники зимы. Мои хризантемы мягкого розового оттенка, подчеркивающего их бледность. Мне они кажутся красивыми и нежными. Похожими на Колетт, когда она улыбается и говорит о своем прошлом, когда я забываю о ее клыках и темноте, что ее окружает.

Потому-то мне и не стоило приносить ей цветы.

Но, полагаю, уже слишком поздно, потому что она их принимает с той же осторожной робостью, с которой я их дарю.

– Спасибо, – шепчет она, изучая мое лицо, не зная, как реагировать, словно ей нужно сначала разгадать меня, найти недостающую частичку, чтобы сложить пазл, который мы никак не можем закончить.

Я прочищаю горло, потому что ее пристальный взгляд заставляет меня нервничать… или потому, что я чувствую себя глупо из-за этих цветов, или же потому, что я и сам не знаю, какой частички нам не хватает. Наверное, той, из-за которой мы бы не взорвались в конечном итоге. Если, конечно, это возможно, ведь когда мы вместе, мы словно огонь и бензин. Обречены гореть.

Я поворачиваюсь к Постре, чтобы снять удушающее напряжение.

– Смотри, она тоже принесла тебе подарок. – И снова кашляю.

Мне удалось сделать так, чтобы моя девочка удержала на своем носу открытку, которую я заметил на витрине