Точка невозврата - Юрий Александрович Уленгов

светом, утыканные огнями сверху донизу. Штаб-квартира «ГенТек» занимала одну из них целиком — сорок шесть этажей стекла, бетона и корпоративных амбиций, с серебристым логотипом на фасаде. Днем здесь шуршал муравейник: тысячи сотрудников, курьеры, делегации, охрана на каждом углу, непрерывное движение и шум. Ночью все это вымирало, и здание превращалось в стеклянный аквариум — пустой, гулкий, подсвеченный дежурным освещением.

Я оставил машину на подземной парковке и прошел к служебному входу. Турникет, ключ-карта, сканер сетчатки. Охранник на посту — кто-то незнакомый, из новеньких, наверное, поднял голову от монитора, на который выводилась картинка с камер, подскочил, едва ли не во фрунт вытянулся.

— Антон Сергеевич… Поздно вы сегодня.

— У меня рабочий день ненормированный, — буркнул я, проходя мимо. — Плесецкий наверху? — собственно, я и так знал, что профессор на месте, но на автомате все же уточнил.

— Так точно. И Кудасов. С полчаса как приехал.

Я замедлил шаг. Кудасов. Вот как. Этого я не ожидал. Ладно, разберемся…

— Понял, — кивнул я и зашел в лифт.

Кабина пошла вверх. За стеклянной стенкой медленно разворачивалась ночная Москва — россыпь огней, навигационные маяки на крышах, далекие ленты автомагистралей. Красиво. Я стоял, смотрел на это и думал о том, что где-то там, внизу, в этом красивом сплетении огней и бетона, фрагменты Эдема прямо сейчас рулят транспортным потоком. Разводят машины по полосам, переключают светофоры, координируют платформы. Маленький, локальный кусочек того самого монстра, о котором Войлов говорил с дрожью в голосе.

А я два года ездил по этим улицам и радовался, что нет пробок.

Сорок третий.

Лифт коротко звякнул, и двери разъехались в стороны. На выходе стояла стелла с указателем. Вы — здесь. «Лаборатория нейронных сетей». Свой офис Плесецкий оборудовал на одном этаже с лабораторией, чтоб вершить дела, не отходя от станка, так сказать. Ну и, в целом, этаж соответствовал. Коридор — полированный гранит, приглушенный свет из невидимых светильников, на стенах логотип «ГенТек» через каждые десять метров…

Я дошел до приемной. Секретарь уже ушел домой, оставив после себя лишь пустое кресло, погашенный монитор да чашку из-под чая, замер на секунду у двери, потом резко выдохнул и постучал.

— Войдите, — послышалось из-за двери. Я на секунду задержал дыхание, словно перед прыжком, толкнул дверь кабинета и шагнул через порог.

Плесецкий сидел за столом. Бокал коньяка, расстегнутый ворот рубашки, галстук ослаблен, волосы чуть растрепаны. Лабораторный халат висит на спинке кресла. Рабочий вечер, затянувшийся до ночи. Привычная история.

А вот Кудасова я в такое время в офисе обычно не встречал. Особенно — в лабораторном секторе.

Виктор Алексеевич Кудасов. Сооснователь «ГенТек», генеральный директор. Если Плесецкий был мозгом корпорации, то Кудасов — ее лицом и голосом. Высокий, подтянутый, с военной выправкой — говорили, что в молодости служил, хотя в биографии на сайте об этом ни слова. Темный костюм без единой морщинки, седоватые виски, загорелое лицо, тяжелый волевой подбородок. Глаза — светлые, холодные, цепкие. Из тех людей, которые смотрят на тебя и прикидывают: актив ты или пассив для компании, сколько стоишь в рублях и стоишь ли вообще.

Даже в почти полночь он выглядел так, будто только что сошел с обложки «Форбс».

При виде меня Кудасов чуть приподнял бровь, но промолчал. Крутил в пальцах стакан с виски — на два пальца, без льда.

— Антон, — Плесецкий кивнул мне из-за стола. — Проходи, сынок, присаживайся.

— Добрый вечер, Виктор Алексеевич, — поздоровался я с Кудасовым.

— Добрый, — Кудасов не скрывал того, что не доволен моим появлением. Даже голову в мою сторону не повернул. Да и хрен с ним.

Я прошел к столу и сел.

Плесецкий покрутил бокал, глотнул и посмотрел на меня с выражением сдержанного одобрения. Даже позволил себе нечто вроде улыбки — теплой, почти отеческой. Профессор умел так улыбаться, когда хотел. Проблема в том, что я никогда не мог понять, улыбается он искренне или просто включает нужный режим.

— Хорошо сработал, Антон, — сказал он. — Чисто. Никто даже не усомнился в том, что это всего лишь дорожно-транспортное происшествие, — он отпил еще. — Долго тебя продержали?

— Опросили как свидетеля, — я пожал плечами. — Подписал протокол, ушел. Все.

— Отлично. — Плесецкий повернулся к Кудасову. — Виктор, я же говорил — лучше Антея эту задачу не решил бы никто.

Кудасов качнул стаканом. То ли согласился, то ли просто принял к сведению. Повернулся ко мне — взгляд деловой, оценивающий, без тени каких-либо эмоций.

— Я рад, что проблема закрыта, — проговорил он. Видимо, нужно было расценивать это, как одобрение.

Вот так. Был человек — стала проблема. Была проблема — стала «закрытая проблема». Можно ставить галочку и переходить к следующему пункту повестки. А то, что у этой «проблемы» была пятилетняя дочь и фотография на рабочем столе — это, видимо, значение не имело…

— Владимир Анатольевич, — сказал я после паузы. — Мне нужно поговорить с вами. Наедине.

Кудасов снова вскинул бровь. Во взгляде скользнуло чуть заметное раздражение.

Плесецкий махнул рукой, отхлебнул коньяк.

— Говори, Антон. У меня от Виктора секретов нет.

У вас, может, и нет. А вот у меня… Ладно. Выбора все равно нет. Другого момента может не представиться, а ехать домой, так ничего и не выяснив — зачем тогда приезжал вообще? Нет, хватит. Я и так промедлил слишком долго.

— Войлов, — начал я. — Когда я его искал, я пообщался с людьми. Коллеги из отдела, пара знакомых из смежных лабораторий… Мне нужно было понять, куда он мог пойти, где спрятаться, чего ждать от него вообще…

Плесецкий кивнул, продолжай, мол.

— Так вот. Несколько человек сказали мне одно и то же. Войлов в последние недели был сам не свой. Дерганый, нервный, озирался в коридорах. На прямые вопросы отшучивался, но пару раз прямо оговорился, что боится.

— Еще бы он не боялся, — фыркнул Кудасов. — Когда собираешься переметнуться к конкурентам, принеся им на блюдечке информацию по важнейшему проекту, поневоле начнешь дергаться.

— Говорят, он боялся другого, — я выдержал паузу, а потом продолжил, глядя прямо в глаза Плесецкому. — Говорят, он боялся «Эдема».

Плесецкий смотрел на меня не мигая. Бокал замер в руке.

— Я тогда не придал этому значения, — продолжил я. — Мало ли кто что болтает. Нервы, переработка, стресс. Но потом…

— Потом — что? — спросил Плесецкий. Голос ровный, но я услышал, как чуть дрогнула интонация на последнем слове.

— Потом Войлова сбила беспилотная фура, — сказал я, — и слова повисли в воздухе.

Плесецкий медленно поставил бокал на стол.

— И… Что ты хочешь этим сказать? — он испытывающе посмотрел на меня.

— Это не может быть как-то… Связано? —