Голоса времени - Джеймс Грэм Баллард

Теперь Бейлисс тоже видел образы, но не себя, а Ларсена, на котором были сосредоточены в течение последних недель его мысли. В сознании Бейлисса снова и снова повторялся эпизод, когда Ларсен, спотыкаясь, подошел к нему и указал на призраки в тот самый момент, когда Бейлисс вернулся с револьвером и искал цель.

Ларсен начал отползать, пытаясь добраться до угла. В воздухе прогрохотал третий выстрел, вспышка отразилась в окне ванной.

Он почти добрался до угла, когда услышал крик Бейлисса. Опершись о стену рукой, Ларсен оглянулся.

Открыв рот, Бейлисс дико уставился на него, сжимая в руке, как бомбу, револьвер. Рядом с ним спокойно стояла фигура в синем костюме, поправляя галстук. Наконец, Бейлисс понял, что видит два изображения Ларсена: одно рядом с собой, другое в двадцати футах от него, на фоне шале.

Но откуда ему знать, кто из них настоящий Ларсен?

Уставившись на Ларсена, Бейлисс, казалось, не мог принять решение.

Затем двойник, стоявший у него за плечом, поднял руку и указал Ларсену на угловую стену, на которую он сам указывал минутой ранее.

Ларсен попытался закричать, затем бросился к стене и поковылял вдоль нее. Позади по бетону застучали шаги Бейлисса.

Ларсен услышал только первый выстрел из трех.

1959

Zone of Terror. Первая публикация в журнале New Worlds, март 1960.

Перевод А. Бурцева

Хронополь

Слушание должно было состояться завтра, но когда точно – Ньюман Конрад не знал.

Собственно, никто не знал. Вероятно, все случится во второй половине дня, когда заинтересованным лицам – судье, присяжным, прокурору – удастся собраться в одном зале суда в одно и то же время. Если повезет, его адвокат тоже сможет явиться в нужный момент; хотя исход дела казался до ужаса предрешенным и Ньюман на защитника даже не уповал – станет ли тот ради него утруждать себя? Транспортировка в старый пенитенциарный комплекс и обратно, как известно, – дело хитрое; кроме того, она подразумевала для каждого визитера долговременное ожидание пропуска в грязном депо под стенами тюрьмы.

Ньюман проводил тут время с пользой. К счастью, окна его камеры выходили на юг, и солнечный свет проникал внутрь большую часть дня. Ньюман разделил кривую траектории движения света на десять равных отрезков, обозначив приблизительные периоды дня, – и отметил все эти промежутки с помощью куска известки, отколупанного с подоконника. Каждый сегмент он далее разделил на двенадцать более мелких секторов.

Так у него появились рабочие часы с точностью буквально до минуты – окончательное деление еще на пять долей он производил мысленно. Цепочка белых насечек, изгибающихся вдоль одной стены, пересекающих пол и металлическую спинку кровати и поднимающихся по другой стене, была бы заметна любому, кто встал бы спиной к окну, но этого никто никогда не делал. Охранники слишком глупы, чтобы понять, что к чему. Солнечные часы давали Ньюману огромное преимущество перед ними. Большую часть времени он или выверял циферблат, или стоял, прижавшись спиной к решетке и не сводя глаз с дежурки, где сидела охрана.

– Брок! – окрикивал он в четверть восьмого, когда «теневая стрелка» касалась первого интервала. – Утренняя проверка! Вставай, парень! – И сержант Брок весь в поту, спотыкаясь, поднимался со своей койки, проклиная других надзирателей, пока воздух сотрясал звонок на подъем.

Позже Ньюман оглашал и другие мероприятия из ежедневного расписания: перекличка, уборка коек, завтрак, зарядка и так далее, вплоть до вечерней переклички перед наступлением сумерек. Брок регулярно получал награду «Образцовый смотритель» за отменную дисциплину во вверенном ему тюремном блоке и всячески полагался на Ньюмана – тот планировал за него день, предвидел следующий пункт в расписании и предупреждал, если время какого-либо из пунктов затягивалось. В других корпусах уборку обычно «укладывали» в прокрустово ложе трех минут, а прогулка могла продолжаться часами, так как заключенные, пользуясь тем, что никто из тюремщиков не знает, когда ее пора заканчивать, делали вид, будто она только началась.

Брок никогда не спрашивал, как Ньюман так точно все организовал; раз или два в неделю, когда шел дождь или было пасмурно, Ньюман бывал странно молчалив, и возникавшая из-за этого путаница убедительно напоминала сержанту о преимуществах сотрудничества. Ньюману были предоставлены удобная камера и все необходимые сигареты. Жаль, что ему все-таки назначили дату судебного заседания.

Ньюман тоже сожалел. Большинство его исследований оставались безрезультатными до сих пор. Если его заставят отсиживать срок в камере с окном на север, он больше не сможет определять время. Угол наклона теней на прогулочных площадках или на башнях и стенах города давал слишком приблизительные показания. Способы калибровки обретут вид визуально воспринимаемых знаков – да таких, какие даже самый ленивый тюремщик запросто обнаружит.

Все, что ему требовалось, – внутренние часы, бессознательно работающий психический механизм, управляемый, скажем, ритмами его пульса или дыхания. Ньюман пытался развить свое чувство времени. Он провел серию сложных тестов, оценивая минимальную «встроенную погрешность» у самого себя – и она оказалась разочаровывающе большой. Шансы выработать «рефлексы хронометра» казались ничтожными.

Однако, если он не сможет определить точное время в любой момент, сойдет с ума.

Одержимость, приведшая его к обвинению в убийстве, проявилась достаточно невинно. Ребенком, как и все дети, он иногда замечал старинные башни с часами, белым кругом с двенадцатью интервалами. В более нищих районах города над дешевыми ювелирными магазинами часто висели ржавые круглые циферблаты – без стрелок.

– Это просто символы, – объяснила ему мать, – как звездочки или значки параграфа. Они особо ничего не значат.

И он послушно рассудил: да, весьма бессмысленное украшение.

Однажды в магазине старой мебели он увидел часы со стрелками, лежавшие вверх ногами в коробке, полной утюгов и прочего хлама.

– Смотри-ка, эти штуки, похожие на паучьи лапки, указывают на конкретные цифры, – заметил он маме. – «Одиннадцать» и «двенадцать». А это что значит?

Мать поторопилась его увести, напомнив себе, чтобы они больше никогда не появлялись на этой улице. Хронополиция где-то рыскает, берет на карандаш всякого прозревшего.

– Ничего, – резко бросила она сыну. – С этим покончено.

Про себя она добавила для пробы: «Одна стрелка на одиннадцати… плюс пять маленьких делений… вторая стрелка на двенадцати. Без пяти двенадцать. Да, все верно».

Время текло в своем обычном медленном, полусумасшедшем темпе. Они жили в ветхом доме в одном из аморфных пригородов, в зоне бесконечных вечеров. Иногда он ходил в школу, но до десяти лет большую часть времени