Звездные Рыцари. Книга 2 - Юрий Винокуров

лучшими из лучших, не забывай об этом. Этот же просто… случился. Без выбора, без злости и без… осознания. Это, между прочим, в нём может быть очень полезной чертой. Если проживет достаточно долго»

Я зацепился за «если».

— А почему он может не прожить долго?

«У этого перехода есть цена, Виктор. Тело, пропитанное Волей и элериумом, постепенно само себя сжигает. У классического Незримого стандартный срок год, два, может три. Дальше наступает выгорание. Тело перестаёт справляться»

— Год-два-три, — повторил я тихо.

«Это не приговор. Я лично знал тех, кто жил значительно дольше. Кто-то пять. Кто-то десять лет. А кто-то жил столетия. Зависит от двух вещей».

— От каких?

«От изначальной силы Воли — чем мощнее было Созвездие, тем дольше тлеет распределённая Воля. И от ярости… От ненависти к врагу… Самые упрямые и злые тянули столетиями. У нас в Ордене даже была фраза — „они уходят, когда устают ненавидеть“. Это не метафора, это правда, Виктор. Пока ярость держит тело — оно горит, но не сгорает»

Я смотрел на сеть под кожей у Гримма и пытался прикинуть, сколько ему отмерено.

— А у этого… сколько?

«Не знаю. У него Воля, как я тебе сказал, исключительная. Если бы у него был отстроенный Источник до перехода, то он точно бы тянул столетиями, как мои братья. У него же Источника не было, была только сырая Воля. Я бы дал ему, по самым осторожным прикидкам, лет пять-семь. Если будет беречься и если рядом будет правильная опора, может быть десять. Может быть больше»

Я закрыл глаза, пытаясь осознать всю полученную сейчас информацию.

«Виктор?»

— Да?

«Не говори ему об этом. Сам он этого знать не может. А если ты скажешь, то можешь его сломать. Этот разговор явно не для его первого дня. Когда придёт время… если прийдет… я тебе скажу»

— Хорошо, но… Расскажи мне про них побольше… Про Незримых.

И Маршал ответил.

«В моё время, когда ещё существовал Орден, у нас была одна особая категория братьев. Это был не отдельный титул. Не „выше“ и не „ниже“, как это обычно бывает. Орден внутри Ордена. Те, кто прошёл через саму смерть и не умер»

— Смерть?

«Слушай и не перебивай. Рыцарь Ордена Воли — это точно не „человек с одной Звездой“. Это носитель Истинного Созвездия. Полноценной структуры из множества Звёзд. У моих братьев в среднем было по десятку и больше. Это была настоящая элита. Перед которой ваши имперские Великие Командоры — всего лишь сильные одарённые-инвалиды, не более. Понимаешь?»

— Примерно понимаю.

«Теперь представь рыцаря Ордена в безвыходной ситуации. К примеру, он отрезан в Изнанке. Ранен так, что должен умереть. Должен закрыть прорыв собой. Или он просто выживший после боя, когда Созвездие выгорело наполовину, а вокруг ещё полно тварей. Представь любую такую ситуацию».

— И?

«И у такого Рыцаря был всего один выход. Он мог сознательно разрушить собственное Созвездие. Сжечь его. И распределить остатки Воли по телу. Сжечь то, что делало его Рыцарем, и продолжить бой в том, что осталось»

Я молчал, пытаясь всё это осознать.

«Созвездия после этого больше не было. Отдельные „Звёзды“ где-то просто не могли уцелеть. Созвездия как структуры больше не существовало. Но! Воля рыцаря всё еще была с ним. Распределена по телу»

— И зачем всё это?

«Ну… Это, как минимум, давало три вещи. Первое: ты не умер. Тело начинает работать на распределённой Воле. Человек получает звериную „физику“. Прочность кожи, как у танковой брони. Фантастическую регенерацию. Я своими глазами видел, видел, как у них отрастают заново потерянные конечности. Чудовищная сила. Это просто надо видеть. И да, ты больше не Рыцарь. Ты берсерк. Фанатик. Смертник»

— А вторая вещь?

«Второе: тебя больше не видит Изнанка. Изнанка ищет Созвездия и Звезды. У тебя нет ни того, ни другого. Слепое пятно. Голос, Зов, Сдвиг, Трещина — всё это не действует. Понимаешь, что это значит, когда воюешь с Изнанкой?»

— Понимаю. Можно пройти туда, куда никто другой не пройдёт.

«Да. Они были нашим клинком. Неудержимым Авангардом. О ни первыми врезались в прорывы, в которые обычный Рыцарь не мог войти, не выдав своё присутствие заранее»

— И третье?

«Третье — и это, Виктор, самое важное. Ты теряешь все „тонкие“ техники. Техники Рыцарей. Нечем „кастовать“. Нет лучей от Источника, нет „звёздного“ рисунка. „Выброса“ в нормальном смысле нет. „Каменной кожи“ тоже нет. Остаётся груда силы, хаотично разбросанная по телу. Вперед и только вперед, надеясь на новые свойства организма. Грубая сила, ничего более»

— То есть он не «маг». Он именно «таран».

«Именно! Но не считай его слабее обычного одарённого. Он сильнее физически. Просто сила другого качества. Техники ноль, а мощи много»

Я долго ещё сидел у стены, глядя на дверь крайнего контейнера, на стальную проволоку, на навесной замок, на медленно светлеющий горизонт за вышкой. И думал.

И, надо признать, у меня в голове сейчас многое сходилось не в ту картину, к которой я привык.

Орден Воли, который Маршал так упорно мне рисовал, был, оказывается, не тем, чем мне представлялся раньше. В моей голове до сегодняшнего вечера он был чем-то красивым и пафосным. Рыцари в начищенной броне, белые плащи, мраморные залы, девизы. А оказывается, был ещё один, внутренний слой. Слой угрюмых бойцов, которые в безвыходной ситуации сознательно сжигали собственное Созвездие, превращались в берсерков и шли в прорыв, потому что этого требовала сама их суть. Те, кого Изнанка переставала видеть напрочь. Те, кто горел изнутри и умирал, когда уставал ненавидеть.

Те самые, кто, по словам Маршала, и были «острием» Ордена.

Я об этом раньше нигде не читал. Ни в одной героической фантастике. Ни в одной имперской хронике. Не слышал ни в одном из сказаний Ястребов. Это была другая, тёмная и неудобная сторона того самого Ордена, к которому Маршал буквально за шкирку тащил меня.

И вот один из таких величайших воинов человечества — пусть «случайный», пусть «кривой», сейчас спал в моём контейнере. За стальной дверью. Под замком из проволоки…

Под утро, когда небо над «Браво-7» начало чуть-чуть, на полтона, светлеть с восточной стороны, я ещё раз тихо включил «Пробуждение» и посмотрел в сторону крайнего контейнера.

Гримм всё еще спал.

Сеть под кожей у него стала чуть ярче —