Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

Я решил, что момент настал. Говорить надо сейчас, пока её рассудок ясен, пока она слышит слова, а не только собственный страх.

— Даш, смотри. Давай я тебе разложу всё по полкам, — начал я, понизив голос до спокойного, убеждающего тона. — Огнестрел — вещь, спору нет, полезная. Но не сейчас. Не в нашем положении.

Она мгновенно зацепилась за это отрицание. Злость в ней вспыхнула, как сухой порох. В голосе прорезались резкие нотки — так говорит утопающий, у которого отбирают круг.

— Это ещё почему? — спросила она, и в интонации звучало уже не робкое «объясни», а требовательное «да ты в своём уме?». — Огнестрел — это всегда преимущество! Это дистанция, это не надо махать железной трубой, рискуя быть укушенным. Ты сам вчера был как каменный, мышцы забиты, на руках рубцы от ремней. Зачем мучиться, если можно просто стрелять?

Я перебил её жёстко, зная, что если дам ей волю, она сама себя сейчас накрутит, убедит в своей правоте, и разговор превратится в бабью истерику.

— Ты не права, — отрубил я, глядя ей прямо в глаза.

Она растерянно моргнула, осеклась, словно получила пощёчину. Замолчала.

— Оружие — это благо, когда тебе есть куда отступать или когда ты воюешь с такими же людьми, которые боятся пули, — продолжил я, чеканя слова. — И главное — когда можно шуметь. Выстрел в подъезде — это как гонг. Это приглашение к обеду для всех, кто есть в доме, на улице, в соседнем квартале. Мы воюем не с людьми. Мы воюем с жрунами. А им плевать на страх, они идут на звук.

— С жрунами? — переспросила она, нахмурившись, словно пробуя слово на вкус.

— Да, — кивнул я. — Я решил называть их так. «Зомби» — это пошло, как из дешёвого кино. А эти — они просто жрут. Едят и идут. Жруны.

Больше не желая спорить, я развернулся и направился к кладовке. Мне нужна была вещь, а не пустая словесная перепалка.

Дверь в чулан открылась с тихим скрипом. Свет сюда проникал лишь скудными полосами из коридора — лампочку я не менял уже полгода, да и вообще старался лишний раз не заглядывать в это чрево памяти. В его темноте, лежало прошлое. Вещи родителей. Старый отцовский бушлат, пахнущий машинным маслом, коробки с мамиными вязальными нитками. Снаряжение для альпинизма. Возьмешь в руки карабин — и слышишь голос отца, объясняющего, как вязать узел. Коснёшься мотка верёвки — и перед глазами руки матери. Раньше я бежал от этого, запирал память на засов. Теперь мне было всё равно. Боль притупилась, уступив место необходимости. Сейчас мне нужна была только верёвка.

Я повысил тон. Мой голос окреп, стал гуще, увереннее. Я больше не сдерживался, не боялся быть услышанным сквозь фанерную дверь. Здесь, в пыльном чреве антресоли, звук вязнул в нагромождении прошлого — в старых армейских куртках, в коробках с уже ненужным хламом, в плотных мотках ремней и парашютных строп.

— Даш, если мы сейчас рванём за ружьём, мы окажемся в самой дурацкой, самой проигрышной ситуации из всех возможных. Ты даже не представляешь, насколько это будет тупо.

Я ворошил полку, ныряя рукой вглубь чулана.

— В какой это? — донёсся её голос из коридора.

Она так и не вошла. Топталась на пороге, словно боялась, что темнота кладовки съест её.

Вытянул одну коробку из-под груды тряпья. Под ней оказалась другая, ещё более ветхая. Потом ещё одна. Мне попадались старые, задубевшие от времени подсумки, чехлы, связка потемневших карабинов. Металл предательски звякнул, ударившись друг о друга. Я инстинктивно накрыл его ладонью, глуша эхо.

— В такой, — ответил я жёстко, без всяких там «пожалуйста», — когда над головой у тебя скребутся заражённые, готовые сожрать тебя живьём. Когда входная дверь держится на честном слове и хлипком ключе, который может вылететь от пинка и впустить в дом новую партию этих упырей.

Я отшвырнул старую спортивную сумку, добрался до глубины.

— И вот мы на первом этаже, у двери дяди Серёжи. А дядя Серёжа, если мне не изменяет память, очень любил шумные компании. Представь только... Мы ломимся туда, а там был праздник жизни. Квартира у него огромная, четырёхкомнатная, места для толпы — хоть отбавляй. На окнах решётки, дверь бронированная — он же военный, знал, как строить крепость. И мы оказываемся в этой крепости заперты. Снаружи — мертвецы, внутри — мертвецы. Идеальная база для двух выживальщиков вроде нас. Верно?

Я говорил, но мысли мои были заняты другим: пальцы лихорадочно ощупывали углы, полки, текстуры. Я злился. Злился на себя за этот бардак. Отец держал всё по линеечке. У него каждый гвоздь знал своё место. У меня же — свалка памяти.

И тут, в самой темноте нижней полки, я нащупал знакомый жёсткий угол. Чемодан. Тот самый. Старый, с потёртой обивкой, тяжёлыми металлическими замками. Отцовский. Тревожный, как он его называл.

— О, — вырвалось у меня невольно. — Чемодан отца. Точно. Если где и есть, то только здесь.

Я вытащил его на свет, с трудом водрузил на табурет. Щелкнул замками. Сухой, резкий хруст металла прозвучал как выстрел. Крышка пошла туго, с неохотой. Петли заскрипели, поднимая облако пыли. Я придавил корпус плечом, налёг. Открылся.

Внутри, свернутая аккуратной, тугой улиткой, лежала она. Верёвка. На ней даже сохранилась заводская бирка — яркая, чистая, с чёткими цифрами, словно время её не коснулось.

250 кг на разрыв. 100 метров.

Внутри у меня что-то щёлкнуло. Облегчение — вот что это было. Глубокое, физическое облегчение человека, который нашёл свой спасательный круг за секунду до того, как захлебнуться. Без этой вещи я бы сдох глупо и бесславно.

— Нашёл! — выдохнул я.

— Что нашёл? Пистолет? — тут же отозвалась Даша. В голосе её зажглась наивная, детская надежда.

Ей так хотелось верить, что спасение — это чёрная железка с курком.

Я фыркнул, не сдержав усмешки.

— Какой к чёрту пистолет, Даш? Верёвку...

Я подхватил тяжёлую бухту и шагнул из кладовки, чувствуя, как липкая паутина тянется по щеке. Смахнул её резким движением, захлопнул дверь в прошлое.

— Так вот, продолжим наш урок логики, — сказал я, аккуратно укладывая моток на пол, чтобы карабин не звякнул о паркет. — Давай, включай голову. Что мы имеем? Двое выживших: один с трубой, другая с дверцей от шкафа, вторая в