Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

Мы провозились минут пятнадцать, может, двадцать. Время, как измерительная единица, для меня умерло ещё в первые дни. Раньше оно делилось на часы, встречи, дедлайны. Теперь сутки резались на «светло» и «темно», на «тихо» и «громко», на «можно дышать» и «надо замирать». Утро наступало не по будильнику, а когда серый свет начинал сочиться сквозь шторы, а в подъезде менялась тональность шорохов. Кому нужны минуты, когда твоя жизнь зависит не от графика, а от толщины двери?

Пока руки плели, сознание фиксировало изменения снаружи. Реальность за окном не стояла на паузе. С улицы начали долетать новые звуки. Не шарканье мертвецов и не вой ветра. Глухое, отрывистое «бах». Пауза. Снова «бах». Потом треск ломаемого дерева, звон стекла. Это уже не было похоже на случайность, а звучало как планомерная работа. Кто-то ломал и планомерно крушил. Что-то менялось.

Я затянул очередной узел, чувствуя, как затвердевает коса.

«Началось», — мелькнула холодная мысль.

Мародёрка. У людей кончились запасы. Две недели — это предел для тех, кто сидел на сухпайке страха. Вода иссякла, консервы съедены. Организм поставил ультиматум: или ты выходишь, или ты труп. И они полезли. Город зазвучал по-новому. Теперь там, в лабиринте бетона, были не только тупые, предсказуемые заражённые, но и выжившие. И от этой мысли в горле стало тесно. Мёртвый хочет только мяса. Живой хочет всё. И твою еду, и твою воду, и твоё оружие и даже твою женщину. Живой может думать, хитрить, устраивать засады. Живой, загнанный в угол, страшнее любого киношного зомби.

Ещё одна мысль, назойливая, как муха, крутилась на периферии сознания. Почему мы? Почему я и Даша не превратились в рычащее мясо? Всё ведь началось с газа, с того тошнотворно-сладкого тумана. Я помню то утро, тишину, странный привкус на языке. Мы дышали одним воздухом со всем городом. Но мы здесь, вяжем узлы, а они там — скребут ногтями асфальт.

Иммунитет? Случайность? Генетическая лотерея?

Думать об этом было опасно. Такие мысли — это крючок, на который ловится герой дешёвого романа. Искать «нулевого пациента», разгадывать заговор, спасать человечество. В книжках герой идёт к истине и либо красиво умирает в финале, либо становится легендой. Я не хотел быть легендой. Я хотел быть просто живым. Моя цель — не истина, а следующий рассвет.

Даша тоже услышала уличный шум. Её голова дёрнулась к окну, инстинктивно, но руки не отпустили верёвку. Она лишь на секунду скосила глаза, пытаясь разглядеть источник звука сквозь мутное стекло, и тут же резанула взглядом по мне. В её приоритетах сейчас была работа, а не любопытство. И это было правильно.

— Тёма, ты слышишь? — её голос упал до испуганного шепота. — Там что-то... на улице.

Я в очередной раз затянул тугой узел, чувствуя, как жесткая оплётка впивается в подушечки пальцев, и ответил, не пытаясь смягчить правду:

— Слышу, Даш. И даже могу объяснить, что там творится. Людям стало нечего есть. Вот и вся история.

Она судорожно сглотнула. Простота моих слов ей не понравилась — в ней не было места для спасительной двусмысленности.

— Значит... — она замялась, подбирая мысль, словно ощупью в темноте. — Значит, теперь мы можем быть уверенны, что мы не одни остались. Что теперь будет? Они полезут к другим? В чужие дома? А вдруг и к нам залезут...

— Да, — отрезал я, не отрываясь от работы. — Именно поэтому наш скромный план с баррикадированием подъезда — единственно верный. Мы должны закрыться от тех, у кого ещё работают мозги. Жрун ломится тупо, на инстинкте. Живой ломится умно, с расчётом. И чем тратить время на вскрытие двери, которая никак не открывается, он дернется раз-другой и поищет место, где мародерка попроще.

Даша по-прежнему сжимала конец верёвки, и я заметил, как побелели костяшки её пальцев — видимо, воображение услужливо подбросило ей картину, где кто-то «умный» вежливо стучит в нашу дверь, а за спиной прячет топор.

Помолчав, она вдруг выдала идею, и в голосе её прозвучала уже не истерика, а какая-то деловитая, хотя и наивная, решимость:

— Слушай... раз ты говоришь, что дядя Серёжа военный, и у него там бункер, может, тогда нам лучше занять первый этаж? — она говорила быстро, пытаясь убедить саму себя. — Если кто-то начнёт ломиться — не эти твари, а живые... Мы могли бы оставить им откуп. Пару банок тушёнки у двери. Пусть забирают и валят. А мы пока зачистим верхние этажи и уйдём через третий, если прижмёт.

Я не стал отвечать сходу. На самом деле, уйти можно и через крышу. Чердака как такового в нашем доме нет. Можно поддеть хлипкий китайский замок гвоздодёром и пройти в соседний подъезд по крыше. Да, там придётся попыхтеть и выбить люк чтобы проникнуть внутрь, но... Возможность такая у нас была. Естественно, о ней я Даше не сказал. Пока незачем. Просто продолжал сосредоточенно плести, взвешивая её слова. Идея казалась логичной, и именно в этой безупречной логике крылась смертельная ловушка. Обычно в таких схемах упускается одна крошечная деталь, которая в итоге и ломает хребет всей затее.

Первый этаж. Близость к земле. Близость к улице, к шуму, к проходящим теням. Там ты как рыба в аквариуме. Звуки снаружи и изнутри громче. Любой шорох у двери моментально становится достоянием общественности. Свет в окне — маяк для всех, кто бродит во тьме.

А третий этаж... Мы его ещё не освоили, но он мог стать настоящим буфером. Я прокручивал в памяти планировку. Кажется, надо мной жил кто-то в трёшке-распашонке, с окнами на обе стороны. Помню, как сосед в лифте хвастался ремонтом. Квартира удобная, большая. И в этом удобстве крылся как плюс, так и минус. Два направления для отхода — это хорошо. Но два направления для наблюдения — это два риска. Два сектора, откуда тебя могут заметить.

Даша ждала. Я слышал её напряжённое сопение. Ей нужен был вердикт: да или нет. Она предложила план и хотела, чтобы я его утвердил.

Затянув очередной виток, я ответил, не прерывая ритма движений:

— Даша, логика твоя понятна. Зерно в ней есть. Но ты не учла одного.

— Чего? — тут же спросила она.

— На первом этаже мы — мишень. Свет видно за километр. Любая возня у двери — и вся