Абиссинец 1889. Том 4 - Сергей Насоновский

Семен усмехнулся:

— А ветер, стало быть лист переворачивать не умеет?

— Ветер умеет. Но белка нынче запасы высоко прячет, мыши траву под корни тащат, рябиновая кора грубая стала. И мороз рано пришел. Не только листья об этом говорят.

— Значит, полушубок мне и вправду нужен, да поскорее. Только когда его справить? То свадьба, то дело это. А у самого, кроме «Винчестера», ни хрена нет, — вздохнул Рыжий.

Мы поели. Семен устроился ближе к углям и протянул руки к теплу. В красноватом свете его лицо стало непривычно серьезным.

Я вспомнил слова Пассы.

— Сема…

— Чего?

— Старик говорил, что твой южный ветер пришел из ночи, дыма и закрытой двери.

Семен долго смотрел на угли.

— Больно много разглядел дед Ильки для человека, который меня впервые видел.

Он попытался улыбнуться, но не вышло. Илька молча подбросил в огонь ветку. Семен вытащил трубку, повертел в пальцах, однако набивать не стал.

— Ладно, братцы, слушайте. — Он придвинулся к огню.

— Мне тогда лет семь было. Может, восемь. Батя находился на полевой службе, а мы с матушкой жили не в станице. Перед отъездом отец взял дальний хутор-зимовник у старой кордонной дороги. Лошадей там держали, скотину, сено заготавливали. До ближайшей станицы версты три, а то и все пять.

Семен помолчал.

— Брат у меня, близнец. Василий. Васька. С виду мы одинаковые, даже батя иной раз путал, а матушка различала сразу. Я был шумный, драчливый, а Васька спокойный. Всегда сперва думал, потом делал. Не то что я. — Семен усмехнулся краешком губ.

— Крестики у нас разные были. Мне достался гладкий серебряный, а Ваське — с маленькой насечкой на нижнем конце. Матушка сама ее сделала, чтобы нас по малолетству не путать.

Он расстегнул ворот рубахи и вытащил тонкую цепочку. На ней висел небольшой почерневший крест.

— Ночью на хутор пришла ватага. Вместе с конокрадами были беглые и несколько абреков. Неведомо, как их в одну шайку свело. Я проснулся от лая собак и крика на базу.

Семен говорил спокойно, пальцами сжимая крест на груди.

— Матушка влетела в горницу, схватила меня и затолкнула в голбец под полом. Крышка там дубовая, тяжеленная. Закрыла ее, придвинула сверху сундук и велела сидеть тихо.

Он втянул воздух.

— А Васьки рядом не было, он отпросился в ту ночь спасть в конюшне на соломе, рядом с малым жеребенком. Вот матушка за ним и бросилась.

Угли потрескивали. В распадке стояла тишина. Сема глянул на небо и продолжил:

— Я сидел в темноте. Сначала кричали на базу, потом уже в доме. Слышал матушкин голос. Васька плакал и звал ее. Кто-то ломал мебель, топал сапогами. Потом дверь снаружи подперли и подожгли дом.

Семен провел большим пальцем по кресту, окинув его глазами еще раз.

— Дым пошел в голбец. Я бил ладонями по крышке и кричал. Пытался поднять ее спиной, но сверху стоял сундук. Ногти содрал, пальцы в кровь разбил. А там еще кричали матушка и Васька.

Бирюков замолчал, а в темноте над нами зашумели верхушки елей.

— Потом голоса их стихли, остался только огонь и мои удары в этот проклятый люк.

Семен прикрыл глаза.

— В подполье был узкий продух. В него едва проходила моя детская рука. Я прижался к щели ртом и так дышал. Не знаю, сколько пролежал. Казаки пришли только днем. Дом выгорел почти дочиста. Меня нашли под полом уже без памяти.

Он сглотнул.

— Матушка у порога была, а вот Ваську не нашли.

Семен показал крест.

— Только это лежало возле входа. Шнурок оборван, край оплавлен. Батя несколько лет искал Ваську: к абрекам пробовал сунуться, через купцов узнавал, надеялся выкупить. Все выведывал про уведенных и проданных детей, но след пропал с концами.

Он убрал крест под рубаху.

— Ваську записали погибшим. Наверное, так оно и есть, только вот тела никто не видел.

Семен помолчал, глядя на угли.

— С тех пор я не люблю закрытые подвалы, тяжелые крышки и запах горелого дерева. Иногда просыпаюсь оттого, что сам стучу пальцами по стене. Или снова слышу тот крик и стук из детства. — Сема пожал плечами. — А когда шучу, балагурю, все это понемногу глохнет. За столько лет привык уж.

Я не знал, что сказать.

— Раз тела не нашли, значит, надежда еще есть, — произнес я наконец. — Может, отыщется твой Васька. А если нет... Все равно без следа он не пропал, память о нем живет.

Илька кивнул:

— Пока человек живет в твоей памяти, след не потерян.

Семен посмотрел на нас и слегка улыбнулся.

— Только не вздумайте теперь жалеть меня, а то обоих загрызу.

— Анда тебе папаху погрыз, видать и ты от него пристрастился, — сказал я.

Рыжий хохотнул, и напряжение понемногу отпустило.

Мы затушили огонь. Угли залили водой, перемешали с землей, яму засыпали и вернули дерн на место. Потом отошли к приготовленным заранее лежкам.

Спали по очереди, а на рассвете, свернув стоянку, двинулись дальше.

На карте обозначались три возможных пути: старая промысловая тропа, цепочка из двух марей и сухая седловина между сопками. Илька предложил начать с болот.

— Ночью мари прихватывает льдом, — пояснил он. — Пеший человек пройдет почти без следа. Днем лед оттает, вода все сотрет, и погоня туда не сунется. Этим и пользуются.

Первая топь оказалась небольшой. У самого края нашлись две длинные слеги и старый одиночный след мягкого сапога.

— Связной ходил, — решил Илька. — Может, корневщик.

Вторая марь тянулась далеко между двумя сопками. Мы обошли ее по краю, нашли насечки на березах и небольшой тайник с сушеной рыбой.

Семен ткнул слегой в темную воду. Та ушла почти по самую руку.

— Для человека худо-бедно годится, но подвода здесь не пройдет. Даже если ночью сверху схватится, нужен настоящий мороз.

— Значит, пешие связные и тяжелый товар двигаются разными дорогами, — сказал я.

Мы устроили привал без огня и развернули карту.

— Известные тропы идут по долинам, — рассуждал я. — Там уклон меньше, но казаки их знают и проверяют. Тяжелому обозу нужна широкая дорога, вода и место для разворота. И к реке она должна выходить: где-то же груз с лодок перекладывают на телеги.

Илька молча рассматривал карту. Потом