Абиссинец 1889. Том 4 - Сергей Насоновский

— Хороший табак, — сказал Рыжий, поднимая кисет. — Жалко бросать.

— Вот по этому запаху нас и найдут.

Сема сплюнул и положил кисет обратно. Тело оттащили в заросли. Винтовку оставили: двух трофейных и так хватало, тащить третью было ни к чему, бросать жалко, но делать нечего, собрали только патроны.

Потом почти два часа шли без остановки в направлении каравана.

— Не к зимовью они идут, — сказал Илька.

— Почему?

Он долго смотрел на едва заметную колею.

— Дорога поворачивает к Каменной Протоке. Там гасян Ульма.

— Большой?

— Десять дворов будет, может, дюжина уже. Я с дедом Пассой там бывал, но давно. У Анинэ в Ульме дальняя родня.

— Значит, оружие везут в селение?

Илька нахмурился.

— В Ульме столько оружия не нужно. Да и платить им нечем.

Солнце коснулось дальних сопок, когда между деревьями блеснула вода Каменной Протоки.

Мы дали каравану уйти вперед и обошли гасян с северной стороны. Илька вел нас знакомыми охотничьими лазами, но чем ближе становилось селение, тем чаще останавливался.

— Что не так?

— Тихо.

Я прислушался. Со стороны протоки доносился плеск воды, скрипели деревья, где-то далеко стучал дятел.

— Караван уже вошел, потому и притихли, — сказал Рыжий.

Илька покачал головой.

— Собаки должны лаять. В Ульме в каждом дворе собака. Чужих они почуют раньше людей.

Собак действительно не было слышно.

Мы поднялись на невысокую гряду, откуда открывалась окраина гасяна. Между лиственницами стояли бревенчатые де, крытые корой и дранкой. У воды тянулись жерди с развешанными сетями. На берег были вытащены лодки.

Обоз уже втягивался в селение.

Передняя подвода проехала между домами, за ней двигались остальные. Никто не вышел навстречу. Караульные у крайнего де лишь отступили, пропуская людей Саввы.

— Дым странный, — шепнул Илька.

— Что с ним?

— Нет обычных очагов. Только вон там, у большого де, и дальше, возле сарая.

Сети висели на жердях, но несколько были порваны, что для гольдов нехарактерно. Лодки тоже стояли как попало.

У входа в селение появились двое в длинных гольдских халатах. Один держал винтовку стволом вниз. У второго за поясом висел широкий охотничий нож.

— Это не наши, — прошептал Илька.

— Одежда местная.

— Одежда наша, люди чужие.

Он указал на ближнего.

— Халат запахнут не на ту сторону. Сапоги китайские, только сверху обмотаны кожей. Волосы под шапкой спрятал, чтобы косы не видно было. Китаец это.

Человек с ножом подошел к вознице и что-то спросил. Тот ответил. Потом мимо прошел седовласый обозник и сделал рукой короткий приветственный жест, принятый у местных охотников. Караульный не понял, только отступил и коснулся винтовки.

— Видел? — продолжил Илька. — Даже поздороваться не умеет. И нож носит неправильно, так его из ножен несподручно доставать.

— Китайцы в вашей одежде. А где жители?

Мы отползли от гребня и начали обходить гасян. С юга к домам примыкал заболоченный берег, с востока тянулась полоса старого горельника. Караульных там не было видно, зато на грязи обнаружились свежие следы.

По следам выходило, что жителей согнали от воды к большому де.

Илька узнал строение сразу.

— Общий дом. Зимой там сети плетут, шкуры правят. Дверь широкая, окон мало.

Возле де стояли трое вооруженных китайцев. Один сидел на колоде, двое прохаживались вдоль стены. Дверь была заперта снаружи толстым брусом.

Мы залегли за поленницей, шагах в сорока.

Поначалу из строения ничего не доносилось. Потом внутри кто-то кашлянул. Послышался детский плач, который тут же стали успокаивать. Женщина негромко произнесла несколько слов.

— Там наши люди. — Илька напрягся и подался вперед, прислушиваясь к голосам за стеной.

Внутри зашевелились, скрипнули доски. Заплакал еще один ребенок.

— Много, — сказал Илька. — Женщины, дети, может, старики.

Рыжий посмотрел на часовых.

— Мужиков, стало быть, отдельно держат. Или...

Илька резко повернулся к нему.

— Тихо. Мы пока ничего не знаем, — поднял я ладонь.

С дальнего края селения донесся голос Руднева. Он приказывал разгружать подводы. Я осторожно выглянул из-за поленницы.

Ящики снимали возле большого сарая. Кроме обозной охраны и переодетых китайцев, в гасяне находилось еще не меньше трех десятков вооруженных людей.

Похоже, здесь устроили склад и сборный пункт.

Теперь задача была выполнена. Мы нашли то, что просил дядя. Оставалось выбраться из Ульмы и предупредить своих.

Но прежде, чем я успел подать знак к отходу, дверь большого де отворилась.

На улицу вышел человек в гольдском халате. Одну руку он держал у груди, заложив за полу, и неторопливо направился к Рудневу.

На крыльце он повернул голову, и я сразу узнал старого знакомца, неугомонного пшека Домбровского.

Я смотрел, не веря собственным глазам. После моего выстрела лодку с ним унесло к китайскому берегу. А теперь паскуда стоял перед нами живой и, по всему видать, чувствовал себя неплохо.

— Андрей... — едва слышно прошептал Рыжий.

— Вижу.

Семен приподнялся, стараясь рассмотреть Домбровского лучше. Я прижал ладонь к его плечу, заставляя снова опуститься.

Домбровский что-то сказал стоявшему у двери хунхузу. Тот почтительно отступил. Ошибки быть не могло: тот же голос, та же манера слегка поднимать подбородок, обращаясь к подчиненным.

Значит, Домбровский скрывался на китайском берегу, а теперь распоряжался в гасяне, куда пришел обоз с оружием. Цепочка выходила непростая, и даже этому пшеку нашлось в ней место.

Двое хунхузов вывели на улицу старика в длинном потертом халате. Седые волосы были стянуты на затылке кожаным ремешком. На груди висели деревянные фигурки и потемневшие медные бляхи.

Илька рядом едва заметно вздрогнул.

— Ойдо, — прошептал он. — Здешний шаман.

Старик остановился посреди двора и заговорил. Сначала тихо, обращаясь к Домбровскому. Тот выслушал переводчика и спросил:

— Все припасы?

Ойдо кивнул и ответил.

Илька переводил едва слышно:

— Отдадут сушеную рыбу, муку и соль. Все, что есть. За обозом не пойдут, даже след смотреть не станут.

— А сами куда? — спросил Домбровский.

Ойдо показал вдоль протоки, туда, где вода уходила между темными сопками.

— Вверх уйдут, — прошептал Илька. — Возьмут лодки и уйдут до утра. Просят выпустить женщин и детей. Не трогать их.

Домбровский посмотрел на запертый зимний де. Из-за бревенчатой стены донесся приглушенный детский плач.

— По-моему, разумно, — сказал он Савве. — Пленные нам ни к чему. Их надо кормить и стеречь, а людей и без того не хватает. Заберем припасы,