Клинер на полную ставку - Гобоз

обратно в клетку всегда разной. Иногда просто вымотанной — тяжело дышащей, с трясущимися лапами. Иногда — с кровью на шерсти, там, где вставляли иглы, чтобы «снимать показания», как они это называли между собой. Иногда она даже не могла подойти ко мне сразу — просто лежала неподвижно у противоположной стенки клетки, и я мяукал, звал её, а она не отзывалась минутами, которые казались мне вечностью.

Но каждый раз — каждый раз без исключения — она находила в себе силы подняться. Доползти до решётки. Прижать нос к моему носу через холодный металл прутьев.

— Я здесь, малыш. Я здесь.

И потом снова начинались истории. Даже в самые худшие ночи, даже когда голос её срывался от слабости, она рассказывала мне про отца. Про то, каким он был до всего этого — сильным, справедливым, немного смешным, потому что боялся щекотки и терпеть не мог, когда ему трогали уши. Про совет кланов, про древние договоры, про то, как когда-то, много поколений назад, все коты жили без страха перед людьми, свободно бродя по крышам и переулкам, будучи хозяевами ночи, а не её тенями. Про древнюю метку истинного правителя — появляющегося только у истинных правителей котов естественно.

— Он сплотит всех, — говорила она снова и снова, будто повторение делало это правдой крепче. — Южные кланы уже почти согласились на союз. Ему просто нужно немного времени. И тогда он придёт за нами. Он король, малыш. Твой отец.

Время шло. Я рос. Клетка становилась теснее не потому, что уменьшалась, а потому, что я становился больше. Подмога не приходила.

Никогда.

Когда мне исполнилось три года — по кошачьим меркам это уже взрослый возраст, — они начали забирать и меня. Мой источник к тому моменту должен был уже пробудиться в полную силу, судя по их расчётам, по формулам, которые они выкрикивали друг другу через мою клетку, будто я был предметом мебели, а не живым существом, слышащим каждое слово.

Но моя мана не пробуждалась.

Они пытались. Иглы, разряды, форсированная стимуляция — всё то же, что и с матерью, только результат был другим. Я чувствовал боль — о поверьте, я чувствовал её прекрасно, каждый нерв в моём теле пылал так, будто меня окунули в кипящее масло. Но искра, тот самый резонанс, который они искали, не появлялась. Что-то во мне было заблокировано, зажато, спрятано настолько глубоко, что даже самые жестокие их методы не могли до этого дотянуться.

Со временем они охладели ко мне. «Нерентабельный образец» — так меня назвал один из учёных, тощий мужчина с очками, вечно сползающими на кончик носа. Которого коллеги называли, подшучивая Флаконом. Меня забирали всё реже. Раз в неделю, потом раз в две недели, потом иногда забывали вовсе на месяц.

Забирать мать они не забывали никогда.

Она умерла зимой.

Я не знаю точной даты — там, внутри лаборатории, времена года различались только по тому, насколько холодным был пол под лапами, когда включали вентиляцию для «оптимизации микроклимата подопытных».

В тот день её принесли обратно и просто кинули на пол. Не в клетку, а на пол, будто она была уже не подопытной, а мусором, который просто не успели вынести. Я звал её изо всех сил. Я кричал так, как никогда не кричал прежде — на языке, который люди не понимают, но на котором понимают все кошки мира, независимо от клана, от крови. Я думал, что вот ещё чуть-чуть и она встанет и отзовется.

Она не отозвалась.

Через час пришёл человек с планшетом, посмотрел на неё, что-то отметил, вызвал уборщика — обычного человека с тележкой, без всякой магии, без всякого сочувствия в глазах. Её унесли так, как выносят добытую дичь. Он поднял её за хвост и без церемоний бросил в пакет. Я запомнил это на всю жизнь.

Что же происходило со мной следующие несколько месяцев? Скажу так, что, если бы у боли, которую вызывали иглы учёных, было имя — оно всё равно не сравнилось бы по грозной тяжести с той пустотой, которая заняла моё тело после её смерти.

Я винил отца. Он король, он должен был прийти — прошло уже больше двух лет, а он так и не пришёл. Все эти истории про сплочение кланов, про древние союзы — чего они стоили, если моя мать умерла на холодном кафеле словно мусор в подворотне, а её сын так и остался в клетке? Он же любил её.

Я винил учёных. Разумеется. Их жестокость не требовала доказательств — она была буквально высечена шрамами по всему моему телу.

Но больше всего, страшнее всего — я винил себя. Себя, слишком слабого, чтобы пробудить силу, которая могла бы что-то изменить. Себя, слишком маленького, чтобы защитить мать в ту первую ночь похищения. Себя, просто существующего в этой клетке, дышащего, пока она — та, что подарила мне это дыхание — сгорела как спичка ради науки, в которую сама никогда не верила.

Ярость и уныние — странное сочетание, но именно оно поселилось во мне на долгие месяцы. Я перестал говорить, перестал есть больше необходимого для простого выживания, перестал даже смотреть в сторону людей, которые проходили мимо моей клетки. Единственным моим спутником в тот период стал крыс по имени Вальтер — юркое, худое существо с умными чёрными глазами, который жил в стенах лаборатории и иногда проскальзывал к моей клетке через щель в полу, чтобы поболтать.

— Ты выглядеть как фауле вёрст, майн либе друг, — сказал он мне однажды, что было для крысы, пожалуй, максимально возможным проявлением заботы. — Ты, не грустить иначе не долго либен. Только энде и всё.

Вальтер был прав в чём-то, хоть я и не понимал и половину его слов. Но он единственный, кто хоть как-то напоминал мне, что за пределами моей боли всё ещё существует мир.

Надежда.

Она появилась в один из самых обычных дней — таких же серых и одинаковых, как и все предыдущие. Крики, доносившиеся из коридора, были громче обычного — сопротивление, шипение, звук разрываемой ткани и чей-то испуганный человеческий вопль.

Её притащили в клетку рядом с моей — избитую, с