Лесной Дозор 4 - Александр Вольт

докладам, к тому, что подчиненные ходят с приборами и приносят ему цифры. Приборы у ведомства были хорошие. Только сам он давно понял простую вещь, которую в отчете не напишешь. Все, что удавалось намерить железу, он в лучшее время видел глазами, и никакая шкала этих глаз не заменяла.

И вот теперь, сорок лет спустя, Виктор Андреевич стоял на поляне у самой границы империи, на пятачке взрытой и заново засыпанной снегом земли, и концентрировался.

Он сделал вдох, закрыв глаза. Постоял так, отпуская все лишнее, ветер, скрип снега под чужими ногами, ворчание медведя за спиной. Потом выдохнул и распахнул веки.

Мир смазался и поблек. Все обрело серые оттенки. Где-то темнее, где-то светлее, и ели по краю поляны стояли ровным пепельным частоколом.

Взгляд мужчины приковался к земле, где он стоял.

Прямо под ним во все стороны расходились энергетические полосы, похожие на трещины в промерзшей земле. Они вспыхивали и меркли, вспыхивали и меркли, и ритм этот шел откуда-то из глубины.

Виктор Андреевич затаил дыхание.

Такого сильного места с остаточной энергией он не видел очень давно. Очень.

Голова начала невыносимо гудеть, подсказывая, что время на «дар» заканчивается, и что резерв опустошен, а значит, дальше сила будет браться из организма. Но Громов хотел еще, потому что не верил тому, что видел.

Столько энергии. Столько силы.

Откуда?

Виктор Андреевич растягивал «зрение» ценой собственного здоровья, чтобы убедиться, что ему не чудиться. А затем перевел взгляд на егеря, что стоял в стороне, держа ремень автомата…

…чтобы взглянуть на его душу.

И как много лет назад, он ее увидел.

С одним исключением.

Душа дозорного Егора Багрицкого не имела цвета и была такой же монохромной, как весь мир вокруг, словно он смотрел на огненный шар в физическом мире, а не в магическом спектре. И это было странно, поскольку все души имели цвет. Все, без исключения.

Но не эта.

И было кое-что еще, заставив брови Виктора Андреевича сойтись над переносицей еще сильнее.

В монохромном шаре человеческой души, что находился аккурат под солнечным сплетением у дозорного Егора Багрицкого, мелькнули две едва различимые цифры.

0.

1.

* * *

Простоял он так недолго, секунд сорок, может минуту. Я считал про себя, потому что стоять и глазеть попусту мне надоело уже на десятой секунде.

Ветер тянул поземку через поляну. Ольга у кромки переступила с ноги на ногу.

Миша рядом со мной сначала сопел и косился в сторону ельника, куда ему хотелось уйти с самого приезда. Потом сопеть перестал и просто лег рядом.

За все время нашего с ним знакомства медведь на людей так не смотрел ни разу.

Я тем временем прикидывал вещи сугубо житейские. Если этот человек сейчас ляжет тут на снег, объясняться мне придется до конца дней. Министр помер на участке дозорного, свидетелей трое, один из них медведь. Акты, комиссии, вопросы про то, зачем я его вообще сюда повел.

Потом Громов распахнул глаза.

И тут я увидел то, чего до конца жизни объяснить себе не смогу.

Зрачки у него в этот миг разошлись во всю радужку, залив ее черным до самого края. Держалось это долю секунды, а потом они собрались обратно и стали обыкновенными.

Вроде бы ничего удивительного, глаз привыкает к свету, зрачок ходит туда-сюда, любой человек это на себе замечал сто раз. Только я, стоя довольно близко, приметил это и не смог себе объяснить.

Зрачок расширяется в темноте, а свет на поляне за эту минуту не поменялся ни на йоту, солнце ушло за ельник еще до нашего приезда, и серо было ровно так же, как пять минут назад. Расширяться ему было не с чего.

Я на своем веку насмотрелся в чужие глаза, и в человеческие, и в звериные. Так глаз ведет себя, когда человека резко выдергивают из темноты на свет. Еще так бывает, когда в вену вводят что-нибудь серьезное.

Громов между тем смотрел себе под ноги.

Смотрел он в землю так, словно там было что-то такое, чего в этом месте быть не должно. Голова чуть склонилась набок, брови сдвинулись, и я разглядел, как он повел взглядом от своих сапог в сторону, потом дальше, потом еще. Выходило, что он прослеживает что-то, расходящееся от него по снегу во все стороны.

Я тоже посмотрел туда.

Снег. Самый обыкновенный снег, и ничего сверх этого.

Тогда я обратился к пассивке, что читает следы, но и она мне ничего не показала, кроме следов Громова.

А Виктор Андреевич видел. По лицу мне было понятно, что видел, и что увиденному он не верит.

Потом он поднял голову и посмотрел на меня.

Вот тут мне стало по-настоящему нехорошо.

Хмурился он странно. Злости в его лице я не заметил, и настороженности тоже, но вот недоумение… недоумения в нем было с лихвой.

И смотрел он мне в лицо от силы полсекунды. Дальше взгляд его опустился ниже, куда-то под грудину, и остался там.

Я стоял, держал ремень автомата и чувствовал, как под курткой по спине пошел холод, никак не связанный с морозом.

А дальше Виктор Андреевич поморщился.

Лицо у него перекосило разом. Он зажмурился, поднял руку и прижал пальцы к виску, и я услышал, как он коротко выдохнул сквозь зубы.

Ольга у кромки подалась вперед на полшага и остановилась.

Я шагнул к нему, потому что человеку под семьдесят посреди зимнего леса за двадцать верст от врача становится плохо один раз, и второго может не быть. В голове у меня уже щелкнуло, что лечилка ушла утром в медвежий бок, и раньше вечера рассчитывать на нее нечего.

Громов выставил перед собой руку, останавливая меня.

— Все в порядке, — сказал Виктор Андреевич.

Теперь пришел мой черед хмуриться.

— Вы уверены? — спросил я.

— Вполне, — ответил Громов, вновь открыв глаза, но все еще слегка щурясь от явно внезапного приступа головной боли.

Стоял он ровно, руку опустил, дыхание выровнял. Со стороны, может, и правда показаться, что все в порядке. Только я его лицо разглядывал в упор последние двадцать минут и разницу видел.

— Я бы так не сказал, — ответил я ему.

Он слегка приподнял одну бровь.

— С чего вы взяли?

— У вас кровь идет из носа.

Глава 22

Виктор Андреевич провел пальцами под носом, отвел руку и посмотрел на кожаную перчатку. На кончиках пальцев поблескивало алым в свете луны. Сунув руку во внутренний карман аляски, он достал оттуда пачку