Судьба, начертанная кровью - Даниэль Л. Дженсен

Или они стояли неподвижно?

Всякий раз, глядя на толпу, я видела иное. Я терялась, что явь, а что наваждение от отвара.

Каждый шаг давался со все большей мукой, я задыхалась, будто снова мчалась в гору наперегонки со смертью, но алтарь не становился ближе. Я сорвалась на бег, споткнулась, вдруг оказалась на камне и, протянув руку, коснулась теплой шкуры быка.

Он вздрогнул, повернул большую голову и воззрился на меня. Глаза его походили на черные провалы.

Годи вложил мне в ладонь нож.

Я уставилась на костяной клинок. Кровь на нем кружилась, накатывала, словно морской прибой. Ее смрад меня душил.

– Я его подержу, – вдруг услышала я Бьорна.

В одной руке он сжал веревку, другой обхватил рог животного. Бык был старый, с седой мордой. Он беспокойно переступил – то ли от запаха крови, то ли от толпы, то ли от некоего звериного чутья, что его конец близок.

– Ты знаешь, что делать?

Голос Бьорна звучал глухо, будто он стоял в дюжине шагов, а не совсем рядом.

– Да.

Годи начал взывать к богам, предлагая им жертву, но его крики утонули в поднявшемся ветре. Он трепал на мне платье и вороньи перья, под его натиском шелестела листва, скрипели и стенали деревья.

Годи умолк, и Бьорн проронил:

– Давай, Фрея.

Я сжала нож крепче. В небе сверкнула молния, раскалывая ночь, и снова воцарился мрак. Люди вскинули головы, и как раз в тот момент вниз ринулась стая черных птиц, закружившись хаотичным танцем, а лес ожил воплями зверей, слившихся в нестройный гул. Бык беспокойно переступил с ноги на ногу и взревел.

– Фрея, – прошипел Бьорн, – если он рванет, я не удержу.

Я не могла шелохнуться. Не могла оторвать взгляд от вихря из птиц. Знамения. Знаки, что боги взирают, и я вдруг поняла, что сомневаюсь, такой ли жертвы они ждали. Но дух сказал, что если я этого не сделаю, то поплачусь жизнью.

Молния снова прочертила в небе дугу. Раз, другой, третий, грянул оглушительный раскат грома, но даже он не смог потопить яростный бой барабанов. Бык взвился, пытаясь вырваться из хватки Бьорна, а птицы обрушились вниз, крылья захлестали меня по лицу. Глаза быка закатились.

– Фрея!

Оплошаю – и поплатится моя семья.

– Примите эту жертву, – выдохнула я и полоснула ножом по шее быка.

Он рванулся, увлекая за собой Бьорна, а затем рухнул на колени. Кровь хлынула в желоба, заполняя чашу в руках годи.

Все смолкло, даже барабаны. Вороны растаяли, словно дым.

Я дрожала, глядя, как бык оседает на землю и застывает в смерти.

Никто не говорил. Никто не двигался. Казалось, никто даже не дышал.

Первым очнулся годи. Он поднял чашу и окунул пальцы в ее багровое содержимое. Но мой взгляд приковала не его рука, а сама чаша: кровь в ней закручивалась спиралью, словно в ее глубинах зародился водоворот.

Бам.

Бам.

Бам.

Каждая капля крови, что срывалась с ладони годи, отзывалась в моих ушах так, словно сброшенный с высоты камень, заставляя раз за разом содрогаться.

Годи протянул ко мне руку, и мне пришлось собрать в кулак всю свою волю, чтобы не отшатнуться, когда он провел пальцами по моему лицу – горячей кровью по ледяной коже.

Едва его пальцы отстранились, меня ударил порыв ветра, и внутри все оборвалось, словно я ухнула в пропасть. И я увидела их. Вокруг толпы стояло кольцо фигур в капюшонах, и все они сжимали в руках факелы, что пылали серебряным огнем.

Я не могла шелохнуться. Я едва дышала.

– Бьорн, – прошептала я. – Я вижу морок.

– Нет. – У него перехватило дыхание. – Они здесь.

Боги здесь.

Не один, а… а все. Мой взгляд метался от фигуры к фигуре, и я не понимала, что чувствую – потрясение или ужас, или все сразу. Поднялся ветер – и он принес с собой голос, не мужской и не женский, что прошептал:

– Фрея, Огнерожденная, дитя двух кровей, мы тебя видим.

А потом фигуры исчезли.

Я окаменела, не в силах шелохнуться, даже если бы захотела, потому что боги… боги… боги были здесь. И явились они из-за меня.

Оставалось лишь гадать, к добру это или к худу, ведь я все еще понятия не имела, какое будущее они мне уготовили. Почему им было дело до дитя ничтожнейшей из их числа.

Почему я?

Словно разума во мне было не больше, чем в мертвом быке у моих ног, я тупо уставилась на людей. Сколько из них догадались, что это не наваждение после отвара? Снорри, Ильва и их воины – само собой. Но еще и конунг Харальд, задумчиво взиравший на меня из-за спин толпы. Он стоял, скрестив худощавые руки на груди. Рядом по-прежнему держалась Тора.

Ноги подгибались, требуя, чтобы я села, но, к счастью, Бьорну хватило ума взять все в свои руки. Схватив мою окровавленную ладонь с зажатым в ней костяным ножом, он вскинул ее вверх.

– Боги смотрят на нас! – проревел Бьорн. – Так не посрамите их своим пиром!

Толпа радостно взвыла в ответ, и все тут же хлынули в лес, где полыхали костры и ждали кувшины хмельного меда.

– С тобой все хорошо? – спросил Бьорн, стиснув мои ладони.

– Я… я…

Вывернувшись из его хватки, я едва успела спрыгнуть с края камня и рухнула на колени в приступе рвоты. Бьорн стянул с меня тяжелую маску и придержал мои волосы, пока меня второй раз за сегодня выворачивало наизнанку и живот сводило судорогой.

Отплевавшись, я повернулась к Бьорну:

– Почему? Почему они на меня смотрят?

Ответить он не успел. Рядом оказались Снорри и Ильва.

– Теперь в пророчестве не усомниться, – заявил ярл. – Мы должны посадить Фрею в чертог, пока не прибудет подмога, ибо Фрея – слишком ценный приз, и найдутся те, кто рискнет покуситься на покой Фьялльтиндра.

Кое-как поднявшись на ноги, я не стала сопротивляться, и Снорри повел меня мимо десятков костров, где хохотали и плясали пирующие. Наш путь лежал к чертогу, который Ильва оградила рунами, и как только я оказалась внутри, у дверей встали воины.

Переступив порог, я вырвалась из рук Снорри:

– Мне нужно поспать.

На самом деле мне нужно было думать, задавать вопросы, осознать, что произошло. Но усталость дней без отдыха брала свое, и я понимала, что не смогу ничего, пока не провалюсь в забытье хоть на несколько часов. Благо, никто не стал возражать. Пока Снорри, Ильва и Бьорн перебрасывались отрывистыми фразами, я ушла за полог и отмыла лицо от крови.

Не потрудившись снять