Сказочник - Хэля Хармон

— Спасибо,— ответила я ровным тоном. Я предстала перед ней не в том полупрозрачном текучем платье, которое надела, чтобы привлечь внимание Сказочника. С Аллой я разговаривала в своем мягком зеленом домашнем костюме, Женькином подарке. Ненакрашенная и естественно-лохматая.

—А я тоже пишу, знаешь? Вот в журнал отправила три рассказа. Такие очень крутые. Про следователя, который ищет маньяка. Я, правда, ничего в этом не понимаю. Но Яков... это мой будущий муж! Яков познакомит меня с одним пожилым бывшим следователем...— Алла напрашивалась на ответный комплимент. Глупый рот немного раскачивался вместе с головой. Как у собачки на приборной панели.

Я беззлобно усмехнулась и подняла руку ладонью вверх: стоп. Видение замолчало и застыло, полуоткрыв рот. Фух. Так-то лучше.

— Я благодарю тебя, Алла. За то, что ты позволила мне сблизиться с тем, кто мне подходит. Ты умерла из-за меня. Из-за моей интуитивной неприязни к тебе. Ты раздражала меня с первого взгляда. Потому что подсвечивала худшее, что есть во мне. Я считала себя глупой и делала все, что в моих силах, чтобы поумнеть. А твой полуоткрытый рот — это венец скудоумия. Я испугалась, что я на тебя похожа. Так сильно, что захотела твоей смерти. Я знала, о чем ты пишешь, я читала один твой рассказ. Я возненавидела тебя за твою некомпе-тентность. И за твою смелость. И за твою детскую непосредственность. И за любовь к жизни. И за свою трусость. И за свое потерянное время. Потому что я потратила много лет, чтобы стать компетентной в том, о чем я пишу. Потому что я боялась, что люди залезут мне под кожу. Потому что я не любила жизнь, я любила смерть. И даже вдыхала в три раза реже, чем все, когда могла. Ты — карикатура. Ты — кривое зеркало, в котором я увидела свое отражение. И я разбила это зеркало. Потому что мне было больно и страшно увидеть себя такой. Ты умерла потому, что показала мне меня. Прости меня, Алла, и спасибо тебе. Я больше не боюсь.

Алла на удивление осознанно посмотрела мне в лицо и закрыла рот. Выражение ее глаз стало серьезным, и все лицо будто подсветилось изнутри.

— Я много лет болела,— вдруг сказала она,— у меня повреждение мозга. У тебя тоже. Только твое скорее ментальное, а мое — механическое. Поэтому мы немного похожи. Мы всегда либо очень радуемся, встретив похожих, либо очень злимся. Смотря на какой похожей черте делать акцент. Я тебя раздражала, пока ты не приняла свое «повреждение мозга».

— Да,— кивнула я, испытывая огромное облегчение где-то за грудиной,— прости, но мне не жаль тебя.

— Я понимаю,— улыбнулась Алла, делая глоток вина,— просто твой организм на это не рассчитан. Я не злюсь. Это было бы как злиться, что ты не голубоглазая блондинка. Я тоже благодарю тебя.

— За что?

— Я,— Алла помедлила, подбирая слова,— как это говорят? «Слепая ветвь». У меня не было будущего. Яков пользовался мной, как куклой. Я сбежала с ним, только чтобы не оставаться с тираничной матерью. Здоровье у меня очень слабое. Ты, кстати, догадалась об этом, когда прошла в паре метров от меня. Тебе показалось, что от меня пахнет болезнью. А еще что я пью много вина каждый день. Запиваю им антидепрессанты. И в этом ты была права. Вы со Сказочником прошли через этот зал, как два хищника. И выбрали самых слабых. Тех, кто вам мешал.

— Да,— подхватила я Аллочкину мысль, обходя вокруг нее. Она замерла, как статуя с бокалом в руке. Ее темные волосы поползли в разные стороны. Она начала обретать сходство с Медузой. Со статуей в Костином дворе. С первой женой Сказочника.— Ты права. Я только сейчас поняла: объект нашей ненависти — всегда тот, кто нам мешает.

— Мы сами себе мешаем,— прошелестела Алла каменеющим ртом.

Я выдохнула с облегчением. И благодарностью.

И покинула банкетный зал, в центре которого рос постамент со скульптурой-Медузой.

Кварцевая подсветка моргнула на прощание и утонула в темноте.

Глава 33 ТРЕТИЙ СУДЬЯ

Женька сидела на диване в моей квартире. Вытянув загипсованную правую ногу на пуф, который стоял в прихожей в доме Сказочника. Подсознание забросило пусть в мою квартиру.

Я видела Женькино слегка запущенное за эти несколько дней в реанимации голое тело через полупрозрачную больничную сорочку. Из загипсованного таза, как экзоскелет, торчали спицы и металлические полукружья. В реальной жизни она, конечно, не смогла бы сесть на диван в этой конструкции.

Женька бездумно щелкала кнопки на пульте. Но плоский телевизор на стене показывал только серую рябь.

Я аккуратно присела на свой диван и повернулась к ней.

— Перед тобой я виновата больше всех,— начала я,— их я посекла одним ударом. Как серпом. Или косой. А тебя я мучила. Ломала. Тянула жилы. Ты была буфером между мной и этим миром.

Женя повернула ко мне желтовато-коричневое пят-нистое отекшее лицо, на котором вовсе отцветали кровоподтеки.

— Да,— просто сказала она.

— Я не чувствую вину,— честно призналась я.

— Но вина есть,— парировала переломанная Женька.

— Есть,— пожала плечами я.— Я дважды лишила тебя сестры и семьи. И лишила любви — Костика. Хоть и мнимой. И при случае лишу тебя ее снова. Ты раздражаешь меня сильнее всех остальных.

— Скажи почему? — бесстрастно поинтересовалась Женька.

Я призадумалась. Олеся — проба пера. Шумный раздражающий фактор. Зря мама пыталась вскрыть мою грудину, вычистить оттуда всех моих змей и ящериц. И набить душистыми цветами. Алла — глупая, смелая, кричащая о себе во все горло. Я боялась быть ею. А Женя?

— Ты,— протянула я,— ты — воин Света, Женя. Ты — мой естественный враг. Ты единственная из всех будешь стараться, чтобы меня и похожих на меня не было. Потому что мы не понимаем чужую боль. Ты будешь драться со мной до последнего вздоха. За одну только мою способность топить в ведре чужих младенцев. И плевать, что я не стану этого делать. Для тебя неприемлемо отсутствие у меня этих границ. Что я лишь осознанно выбираю никого не топить в ведре, но возможность такая у меня есть. И рука моя не дрогнет.

— Это все ты говоришь обо мне,— справедливо заметила Женя.— Но почему ты меня мучаешь?

— Я… Я хотела размыть твои границы. Добиться от тебя моих поступков. Получить доказательство того, что моя версия мироустройства приемлема.